Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

на вкус. Фу! Мне пришлось сделать шесть глотков. После этого я послушно улегся в наш гамак и стал терпеливо ждать ложной смерти, попросив Мауси, чтобы она оставила меня одного. (Кстати, моя дорогая Вальтрауд, я уже рассказал тебе, как убил моего злейшего врага, Йориса ван Вербома?)

Началось все очень нелепо. Суви-Длинноног лежал, растянувшись в гамаке, в своей индейской хижине… и ничего, абсолютно ничего не происходило ни с моим телом, ни с моим сознанием. Просто через некоторое время наступила ночь, и соломенный свод хижины потемнел. Прошло еще некоторое время. И ничего. «Ну и дрянь же этот мистический опыт», – сказал я себе. Поселившись у Мауси, я велел сделать в стене окно, единственное во всем Покоталиго. Так вот, через этот маленький прямоугольный проем без стекла до меня доносился гул ночной возбужденной толпы. Я поднялся на ноги, подошел к окошку и выглянул наружу.

Сотни индейцев плясали вокруг огромного костра, разведенного на главной площади Покоталиго, и языки пламени поднимались к темному небу. Любому наблюдателю становилось ясно, что война вот-вот разразится, и ямаси горели желанием убивать каролинцев, как никогда раньше. Все племя танцевало: тела мужчин и женщин, мальчиков и девочек слились в одну единую массу. И все были разъярены. Когда я говорю «танцевали», надо иметь в виду, что представление индейцев о танце не имело ничего общего с европейским. Никаких хореографических фигур ямаси не признавали, и танец для них был просто отвратительным объединением человеческих тел, каждое из которых изгибалось на свой манер и по своему усмотрению. Их песни призывали жечь дома и риги, убивать скот и вырывать сердца из груди его хозяев. Индейцы в неистовстве подвывали, стонали и проклинали захватчиков; мужчины и женщины потрясали топорами и дротиками. И, клянусь Богом, вид всех этих злобных физиономий, освещаемых пламенем костра, оскорблял и внушал страх.

Тогда мне пришла в голову такая мысль: «Ну и народ! Хотя с некоторыми из них можно иметь дело, ты никогда не станешь таким, как они. Человек, воспитанный маркизом де Вобаном, никогда не будет плясать до потери сознания, никогда не впадет в такое бешенство, не будет биться в судорогах, забыв о разуме».

И тут я заметил нечто странное: среди сгрудившихся в танце ямаси вдруг возникла девушка, необычайно похожая на Амелис. Да, на Амелис. Я вышел из хижины и направился к ней, расталкивая толпу локтями, но она исчезла. Потом я снова видел ее то там, то здесь – ее фигура ускользала в этом море тел.

Я не останавливался и следил за тем, как она возникала и исчезала, словно буй в морских волнах, пока снова не увидел перед собой белую кожу Амелис и ее иссиня-черные волосы. Я закричал, и на этот раз она меня услышала.

Девушка остановилась. Это была она, конечно она. Мы обнялись, и эти объятия извлекли из самых сокровенных тайников моей памяти забытые, казалось, ощущения: запах пряного мыла с корицей от ее волос, нежность ее кожи. Амелис улыбнулась и сказала:

– Давай покажем этим людям, как надо танцевать по-настоящему.

Так мы и поступили. Прямо на этой площади, среди беснующихся ямаси, мы начали танцевать менуэт. Какая огромная разница! Мы танцевали менуэт français, самый размеренный и грациозный танец, какой когда-либо существовал, а вокруг нас ревели сотни кривляющихся физиономий, сотни тел судорожно изгибались, словно их безжалостно терзали, изгоняя бесов. Но нас с Амелис это нисколько не занимало, мы видели только друг друга. И, боже мой, как она была прекрасна: ее улыбка на мраморном лице, ее лебединая шея. Мы, как завороженные, двигались крошечными шажками в ритме менуэта, не обращая внимания на дикую, орущую толпу вокруг нас. Никогда еще на существовало танца столь желанного и в то же время столь печального, потому что в эти минуты я уже знал или, по крайней мере, предчувствовал, что она лишь плод моего воображения. Амелис повторила свои последние слова, которые сказала мне при жизни:

– Tingues cura d’Anfan.

Амелис умерла страшной смертью, но в муках агонии, среди дымящихся развалин Барселоны, вернулась к жизни на краткий миг, чтобы попросить меня «позаботиться об Анфане», не зная того, что – о страшная трагедия! – Анфан погиб несколькими минутами раньше. Я пристыженно опустил глаза. Позаботиться об Анфане? У меня не хватило мужества даже попытаться спасти его.

Анфана поразил перекрестный огонь, который вели защитники Барселоны и бурбонские войска. Толпа белесых мундиров надвигалась на нас, а мы соорудили баррикаду из камней и отвечали на их выстрелы. Анфан ошибся улицей и оказался между нашими отрядами. Я мог бы перепрыгнуть через баррикаду, которая защищала нас от вражеских пуль, подбежать к моему сыну и спасти его или погибнуть самому. Но я этого не сделал, а предпочел спрятаться за камнями. Как ящерица.

Нет, я совершенно точно знаю: хороших войн не бывает. Бывают герои, и мне довелось познакомиться с некоторыми из них, бывают даже справедливые войны, но хороших войн быть не может. До конца моих дней меня будет мучить воспоминание о моей низости и трусости. Я хотел спасти свой город, а кончилось тем, что убили моего сына.

Ямаси завывали, прыгали через костер, подскакивая необычайно высоко, и не обращали на нас никакого внимания. Я не мог выдержать боли этих ужасных воспоминаний и взмолился, обращаясь к Амелис: «Ballem, ballem» – давай танцевать, давай танцевать. На несколько минут мне удалось отвлечься от своего горя, но потом Амелис стала испаряться.

И я остался на площади – моряк, потерпевший кораблекрушение в Море Бед, не так одинок; нищий, протягивающий руку у врат ада, не так несчастен. Она исчезла, а я продолжал танцевать наш менуэт среди дикарей, которые выли, на фоне отблесков пламени.

«Ты никогда не станешь таким, как они… ты никогда не дойдешь до этого дикого безумия, не потеряешь рассудок», – поклялся я себе незадолго до этого.

* * *

– Ты был мертв три дня и три ночи, – сказала мне Мауси.

Мне казалось, что прошло только несколько минут, но, как выяснилось, я пролежал неподвижно в хижине в гамаке три дня до того момента, когда выглянул в окно и увидел начало дикого празднества. Ничего себе отвар черной репы!

Так вот, я уже говорил, что проснулся в хижине Мауси и чувствовал себя обессиленным – наверное, из-за действия этого зелья. Гамак казался не столько моим ложем, сколько сетью, в которую меня поймали. Мне вспоминается, что Мауси смотрела на меня с какой-то странной нежностью и одновременно с любопытством, словно мы недавно познакомились.

– Что