Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Потом наше маленькое жилище наводнила веселая толпа ямаси: все были свидетелями моего бреда, и, по их мнению, я, раз выпил отвар черной репы, окончательно превратился в индейца. В качестве подарка мне принесли кувшин вина. Вино! В этих диких краях! И вовсе недурное. Кажется, они заполучили его у французских торговцев. Поскольку во всех войсках принято перед битвой снабжать солдат спиртным, можно предположить, что французам было известно о готовящемся мятеже ямаси. Однако это только мое предположение[20].

Дело в том, что Суви так давно не пил ничего, кроме вонючей сивухи, изготовленной в колониях, что тут я напился до чертиков. Я пил и трахался с Мауси без передышки. Какое странное блаженство могут подарить человеку сумерки диких мест! Мои руки ласкали спину женщины и бронзовую кожу ее живота, а через окно до нас долетал вой танцующих, и пламя костра то и дело освещало стену хижины. Покоталиго продолжал праздновать начало войны, потому что у индейцев праздник, который начинается в воскресенье, заканчивается в понедельник… но только неделю спустя.

Той ночью я спал очень мало; совершенно нагой, я обнимал Мауси, ставшую неожиданно чрезвычайно нежной. Не знаю, почему на следующее утро я проснулся так рано, но что-то разбудило меня в первый рассветный час. Конечно, за годы, проведенные в Базоше, уроки маркиза не только отточили все мои чувства, но и научили меня постоянно быть начеку и следить за своими предчувствиями, какими бы неясными они ни были. Я ждал какого-то события. Но какого именно? За занавеской глинобитной хижины мне открылась обычная картина раннего утра после праздника ямаси, больше всего напоминающая поле битвы. Сотни воинов, изможденных и бесчувственных, лежали на земле, упав там, куда их уложили слишком изнурительные танцы и винные пары́. От углей огромного затухающего костра поднимался дым и смешивался с густым туманом, который покрывал всю картину своей призрачной белой пеленой. Я вышел из хижины и стал пробивать себе дорогу среди обессиленных тел. Их было так много, что иногда мне приходилось на них наступать.

И тут я их увидел. Суви-молодец мочился в окрестностях Покоталиго, когда утренний туман немного рассеялся. Этого оказалось достаточно, чтобы различить шесть силуэтов. И первым делом я различил треуголки на их головах. Это были каролинцы. Они ехали мирно и спокойно на повозке, и только один из них скакал впереди верхом. Всадник, который указывал другим дорогу, удивленно посмотрел на меня, потому что индейцы так себя не вели. Как это ни странно, ямаси старались не мочиться и не опорожняться прилюдно; они прятались гораздо больше, чем европейцы, чтобы справлять свои естественные нужды. Поэтому незнакомец с первого взгляда понял, что перед ним не обычный индеец. Он остановил коня и поглядел на меня изумленно.

– Доброе утро, – поприветствовал я его, не переставая мочиться. – Чем я могу вам помочь?

Верхового звали Нэрнед, Томас Нэрнед. Он представил мне остальных: Сэмюэла Уорнера, Уильяма Брея, Джона Райта и Симора Берроуза. Имени шестого путешественника я не могу припомнить.

Я спрятал свою елду, пошатываясь, потому что жестокое похмелье отдавалось внутри моего черепа, словно по нему изнутри бил язык колокола. Я принес извинения за свое состояние на французском языке, которым владел гораздо лучше, чем окончательно сбил с толку нежданных гостей.

– Простите за нескромный вопрос, господа, – сказал я, – но что вы, черт подери, здесь забыли?

Как видите, этот исторический и несчастный день начался весьма странно и комично. Представьте себе эту картину: Суви-молодец, в индейской одежде и с раскрашенной в разные цвета керамической маской, которая закрывает ему половину лица, беседует с шестью растерянными каролинцами и одновременно справляет малую нужду. Этот самый Нэрнед спешился и сказал мне:

– Мы делегация правительства и едем из Чарльзтауна. Нам стало известно, что ямаси недовольны несправедливым обращением со стороны торговцев и ростовщиков, и поэтому губернатор послал нас, чтобы разрядить обстановку.

«Несправедливое обращение со стороны торговцев и ростовщиков»! Я не мог поверить своим ушам. Каролинцы просто ничего не смыслили в жизни индейцев, которые жили рядом с ними. После того, как на протяжении десятилетий ямаси подвергались эксплуатации и терпели злоупотребления, они задолжали баснословные суммы, и их положение стало нестерпимым. И вот теперь, когда Цезарь и его люди уже давно готовились к войне, правительство Южной Каролины решило «разрядить обстановку», послав к индейцам шестерых хорошо одетых господ.

– Послушай, друг, – сказал я этому самому Нэрнеду, – я не люблю давать людям советы, но на сей раз нарушу свое правило. Послушай меня: садись на своего коня, разворачивайте повозку и дуйте что есть сил обратно в Чарльзтаун.

– Но это невозможно, – возразил Нэрнед. – Необходимо разобраться в происходящем, а для этого нам поручено провести перепись всех жителей Покоталиго.

В этот момент я уже не смог удержаться и язвительно расхохотался. Перепись! Только европейцу могла прийти в голову такая дурацкая идея. Какое они имели право обращаться с ямаси точно со своими подданными? Неужели им не пришло в голову, что, может быть, только может быть, индейцы воспротивятся и не захотят регистрироваться и подчиняться порядку, установленному каролинцами, сочтя – и не без основания, – что благодаря этой переписи европейские ростовщики смогут осуществлять еще более строгий контроль за своими должниками-индейцами?

Это может показаться невероятным, но дальнейшие акты этой комедии оказались еще нелепее, потому что, если вы помните мой рассказ, на протяжении предшествующих дней и ночей мы наблюдали неудержимый пыл ямаси, когда их воины плясали вокруг адского костра. А теперь эти самые воины начинали приходить в себя и бродили, шатаясь, по поселку; их позеленевшие лица говорили о чрезмерных возлияниях и всяческих излишествах. И что они видели перед собой? Их ненавистные враги fordekin явились к ним и расположились прямо на главной площади Покоталиго: они расставили там свои складные столы и стулья, уселись и стали спокойнейшим образом готовить бумагу, перья и чернильницы, приветствуя одуревших от похмелья воинов любезным «gud mornin».

Суви-молодец покатывался со смеху, потому что в то утро изумлению ямаси не было границ, но их способность убивать ограничил алкоголь. О эти зелья, которые не только будят воинственные порывы, но и усмиряют их! Какой человек способен на убийство, если у него раскалывается голова? Нелепость заключалась в том, что ямаси собирались начать войну, но, когда безоружные враги оказались прямо у них дома, ни у кого не хватило сил удержать в руках лук или