Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

– Стойте, стойте! – кричал я.

Они меня не слушались, но я понадеялся, что остановлю их, воззвав к высшей власти, и заорал:

– Цезарь вам этого никогда не простит!

Но все было напрасно. Я увидел в толпе Деда и, стараясь перекричать рев толпы, приказал ему:

– Дед! Найди Цезаря и скажи ему, чтобы он немедленно возвращался. Беги!

– А что ему сказать?

– Что война началась.

* * *

Когда пролилась первая кровь, обратного пути уже не было. Бойня в Покоталиго стала началом так называемой великой ямасийской войны.

Что касается Нэрнеда и его людей, ямаси не перестали их терзать даже после смерти. Индейцы в ярости четвертовали их, а потом стали колоть копьями, пока трупы не превратились в кровавое месиво, и, наконец, сбросили все их останки в огромный сложенный по такому случаю костер. Да, это было весьма неприятное зрелище, и это говорит вам Суви-молодец, которому довелось стать свидетелем множества кровавых сцен нашего века. Однако в глубине души меня терзало другое.

С одной стороны, я радовался, что отправил Деда на поиски Цезаря. По крайней мере, таким образом я избавлял его от необходимости наблюдать за тем, как людей терзают и кастрируют, вспарывают им животы и режут их на куски. Но с другой стороны, я говорил себе: «Разве имело смысл сегодня отправлять его подальше от этого кошмара? Дед – ямаси, он хочет быть индейцем. Рано или поздно он увидит такую сцену, или даже судьба уготовит ему подобную участь, потому что это его мир, где ему предстоит расти».

Что же касается самой бойни, я хочу добавить только одну интересную деталь. Как это ни странно, один из каролинцев выжил! Симору Берроузу удалось добраться до реки, прыгнуть в воду и скрыться. Вероятно, его спасло то, что индейцы не умели плавать, а может быть, просто во время войн нередко случаются чудеса, сам не знаю[22]. Так вот, Берроуз добрался до плантации некоего Джона Барнуэла, и они вдвоем предупредили об опасности всю округу.

Цезарь хотел этого избежать. Но таковы все войны: полководцы продумывают все планы до последней мелочи, и вдруг раздается первый выстрел (или наносится первый удар топором, это не имеет значения), и все планы летят к чертям собачьим. On s’engage, et après le hasard. (Нет, Вальтрауд, нет… я никакого автора не цитирую, это я сам говорю. А почему надо записать это по-французски? А ты сама как думаешь? Чтобы каким-нибудь педантам это высказывание показалось более значительным.)

Мне казалось, что Цезарь, который был ярым сторонником дисциплины на европейский манер, устроит своим воинам серьезную выволочку или даже, возможно, казнит одного из зачинщиков бойни, чтобы задать остальным урок.

Он прискакал в Покоталиго галопом и, увидев ужасную картину, остановился у костра, где тлели останки Нэрнеда и его друзей. Невыносимый запах жареного человеческого мяса стоял в воздухе. Все ямаси замерли в ожидании перед конем Цезаря. Они не знали, что сделает их вождь: одобрит содеянное или станет их проклинать. И вдруг Цезарь вырвал копье у одного из воинов и с оглушительным воинственным кличем изо всех сил метнул его в костер. Мне кажется, что очень немногие расслышали его слова об объявлении войны, в первую очередь потому, что весь Покоталиго огласился криками в поддержку его речи, которую эти самые вопли заглушали. Нет, Цезарь никогда не желал такого начала, он рассчитывал подготовить все тщательнейшим образом. Но, раз уж буря разразилась, ему пришлось оседлать волну неизбежности. Я это знаю, потому что он подошел ко мне и сказал по-французски:

– Ну и натворил же ты… – Цезарь вздохнул.

– Кто, я? – В моем голосе звучало недоумение. – Я же ничего такого не сделал! Кто-то спросил у меня, что такое перепись, и я просто им объяснил. Это ты готовился к войне долгие годы! Разве не поэтому ты меня здесь держишь?

Вместо ответа Цезарь только покачал головой, как человек, разговаривающий с полным идиотом, и повторил:

– Ну и натворил же ты…

Его слова означали, что на славном Суви-Длинноноге лежала прямая ответственность за эту войну или, по крайней мере, за ее начало. Благодаря этой истории можно было бы сформулировать приблизительно такой вопрос для схоластических дискуссий: «Может ли сиюминутная глупость одного человека стать причиной кровопролитной войны?» И подобную тему люди могли бы обсуждать тысячу лет и бесконечно продвигаться по спирали доводов, не приходя никогда к окончательному решению. Но если вы разрешите мне оправдаться, я скажу в свою защиту, что обвинять Марти Сувирию в ямасийской войне так же нелепо, как осуждать последнюю песчинку в верхнем сосуде песочных часов за его опустошение. По сути дела, картина была смехотворная: вождь воинов-ямаси и каталонский военный инженер стояли и спорили о том, кто из них спровоцировал войну.

«А уши у тебя слишком длинные!» – сказал осел кролику.

* * *

В первую очередь Цезарь послал гонцов ко всем своим союзникам. Он потратил немало времени и усилий, чтобы объединить племена криков, чероки, чикасо, катоба, апалачикола, ючи, шауни, конгари, уохоу, пиди и еще нескольких, названия которых я позабыл. (Мне очень жаль! Но в девяносто восемь лет человек иногда не может припомнить какие-то мелочи.)

Оглядываясь назад, я не перестаю восхищаться достижениями этого человека, бывшего раба, который не видел в мире ничего, кроме своей хижины с соломенной крышей и без единого окна. И, несмотря на это, Цезарь олицетворял талант племени ямаси: он и его соратники, которых в действительности было совсем немного, сумели разработать стратегию континентальной войны, подготовить ее, вести боевые действия и осуществить свои планы.

Большинство союзников ямаси начали атаки на севере, нападая на границы соседнего штата, Северной Каролины, но делали это только с целью отвлечь противника, потому что основной целью войны всегда оставались земли ямаси, Южная Каролина.

Утром 15 апреля Цезарь организовал две колонны, в каждой из которых насчитывалось две или три сотни воинов. И, естественно, в этот момент стало совершенно очевидно, что я не справился с ролью инструктора, которому поручили обучить индейцев ходить строем, как европейские войска. За свою жизнь я множество раз наблюдал, как войска отправляются на поле боя, и иногда солдаты, маршируя, пели, но могу вас заверить, что мне никогда не доводилось видеть, как полк уходит на войну, танцуя. Однако не будем об этом. По сути дела, не важно, где ты находишься, в Европе или в Америке, среди