Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

И как раз в этот момент меня осенило, и многое стало мне понятно.

В тот день, когда, решив оставить индейцев, я скакал прочь, мне на пути встретился Чикен и его люди… Совершенно ясно, эта встреча не была случайной, как мне тогда показалось. Конечно нет! Как мне не пришло в голову, что столкнуться невзначай именно с этим человеком на бескрайних просторах земли, называемой Америкой, не представлялось возможным? Чикен просто-напросто собирался увидеться с Цезарем, как многие другие люди. Но встречаться с ним на равнине Чикен не хотел, потому что это было слишком далеко от побережья, а предпочел приехать к развалинам Неохероки, где они провели переговоры. И хотя они враждовали, несомненно, у них были и общие интересы. Помните, что́ я вам говорил? Цезарь был живым воплощением политики, со всеми ее положительными и отрицательными сторонами: он мог вдохновить людей на борьбу за свободу, мог взывать к высоким идеалам, но для их достижения был способен на любую, самую отвратительную подлость.

Цезарь поднялся на ноги. Он надел камзол на голое тело, и под ним была видна его мускулистая грудь. Эта внушительная фигура надвигалась на меня, размахивая огромными ручищами и обращаясь ко мне на языке ямаси, чтобы Чикен и его приспешники не могли нас понять.

– Если для блага моего народа я могу получить какую-нибудь выгоду от какого-то чудовища, я пойду на сделку с ним, – сказал он. – Можешь не сомневаться, я так и поступлю.

Ну хорошо, возможно, Цезарь не употребил точно такие слова, но смысл того, что он хотел мне сказать, они передают. В любом случае мне кажется, что индеец не понял моего душевного состояния. Я не столько оскорбился, сколько опечалился, и поэтому не стал протестовать или бурно выражать свое недовольство и отвращение. Грусть не кричит, не стреляет и не наносит ударов кинжалом.

– Если ты будешь курить трубку с чудовищем, – лишь предупредил Цезаря я, – ваши языки будут пахнуть одинаково. Твои легкие и его легкие будут выдыхать одинаковый дым. Твои губы коснутся трубки, из которой затягивался он. На ваших руках останутся зеленые следы от смолы того же самого табака, и дурман от горящих листьев поднимется одновременно в ваши головы. И тогда скажи мне, Цезарь: когда твой рот, твои легкие и твой мозг будут испытывать те же ощущения, которые испытает он, когда вы будете мечтать об исполнении одних и тех же замыслов – будет ли какая-нибудь разница между тобой и чудовищем?

Когда я вернулся в Покоталиго, меня уже больше ничего не интересовало, я не думал ни о ком – ни о ямаси, ни о Нэрнеде и его людях. И самое ужасное заключалось в том, что мне некого было винить в своем отчаянии, кроме себя самого. Вероятно, в глубине души я надеялся сражаться за правое дело, но политика оскверняет любое начинание. Зачем мне было вверять индейцам свой талант строителя крепостей и специалиста по их захвату, раз теперь я убедился, что мои усилия пойдут одновременно на пользу таким отвратительным и преступным людям, как Джордж Чикен?

Возможно, мой добрый приятель Руссо смог бы помочь мне разобраться во всем, высказав какие-нибудь мысли, но в то время я еще даже не успел с ним познакомиться. А сам я был всего лишь простым инженером и никогда не философствовал; а когда мастера полиоркетики чувствуют себя обманутыми, они поступают следующим образом: ищут какую-нибудь нору и напиваются вусмерть.

Так я и поступил. Нэрнед все еще восседал на главной площади Покоталиго и призывал ямаси регистрироваться. Боже мой, он совсем спятил! Неужели так трудно понять, что он просто напрашивается, чтобы его убили? Тем временем индейцы покинули площадь, где Нэрнед и его люди расставили свои складные столики и стулья, и ждали возвращения Цезаря. Обстановка была очень странной, словно весь Покоталиго затаил дыхание. Поэтому в опустевшем поселке Нэрнед не мог не заметить, как я проходил по главной площади, грустно опустив голову. Он бросил мне какую-то фразу, но я даже не удосужился ему ответить, а направился к хижине Мауси и очень скоро был пьянее, чем попугай главаря пиратов.

Я пил, сидя на земляном полу хижины напротив очага, до тех пор пока не погрузился в мучительные воспоминания о своих былых несчастьях. Когда наконец благодаря французскому вину я отрешился от всего земного и от себя самого, Мауси подошла ко мне и погладила по затылку. У меня не было ни малейшего желания видеть ее или иметь с ней дело, по крайней мере в тот момент. Однако, как это ни удивительно, на этот раз она была разговорчивее меня.

– Я не знала, что fordekin умеют любить, – сказала она, – во всяком случае, как это делаем мы.

– Что ты имеешь в виду?

– Вчера ты был на себя не похож. Казалось, что твои глаза излучают свет.

– Мауси, – сказал я немного раздраженно, не отрывая глаз от огня и прихлебывая вино долгими глотками, – я не понимаю, о чем ты говоришь. Когда ты меня видела таким?

– Когда мы танцевали у костра.

Значит, зелье позволило мне увидеть черты Амелис в моей индианке. Я погладил Мауси по щеке: несмотря на затуманенное винными пара́ми сознание, это открытие меня растрогало. Мне подумалось, что мое сердце инженера представляло себе любовь в виде окружности, прочерченной волшебным циркулем, а Мауси и Амелис – две его ножки. Мы забрались в гамак и стали тихо раскачиваться. Почему я не мог остаться в Америке и жить счастливо с Мауси? Ответить на этот вопрос нетрудно: из-за войны. Где бы я ни оказывался, война всегда преследовала меня. И наше короткое счастье прервала толпа индейцев, которая ворвалась в хижину.

– Раз ты знаешь этих fordekin, – закричали они, – расскажи нам, что такое перепись?

– Какие же вы невежды… – пожаловался я, потому что их вторжение нарушило мои мечты и наши с Мауси счастливые минуты, и добавил заплетающимся языком: – Перепись – это список всех жителей с их именами, возрастами, адресами и собственностью.

– А зачем fordekin хотят все это о нас знать?

– Ха-ха-ха! – рассмеялся я, не придавая нашей беседе никакого значения. – А как вы, черт вас дери, думаете зачем? Чтобы им легче было превратить вас в своих рабов! Хо-хо-хо!

Безусловно, я просто шутил. Во время этого интереснейшего диалога я даже не потрудился подняться на ноги, а продолжал лежать в гамаке, одной рукой обнимая Мауси, а из другой не выпуская кувшина с вином – не ровен час, кому-то из наших гостей он приглянется.