Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

одиночных вояк надежную боевую машину. По чистой случайности как раз в это время ватага молодых индейцев украла французскую повозку с разными товарами и привезла ее на главную площадь Покоталиго под обычные ликующие возгласы его обитателей. В кузове, к нашему удивлению, нашлись два мундира бурбонских офицеров. Я облачился в один из них, вообразив, что эта одежда внушит индейцам больше уважения, чем мой обычный наряд из кожи. Я ошибался: переодевание оказалось напрасным. Ямаси ненавидели дисциплину и подчинение, и с этим ничего нельзя было поделать.

Покорность, слепое и беспрекословное подчинение были не по душе индейцам и противоречили их традициям. В отличие от европейских солдат, на их плечах не лежал груз долгих столетий военных монархий. А я сам? Мне очень не нравилась моя роль инструктора. Суви-Длинноног в форме бурбонского офицера! Quin desgavell, как сказали бы мы в Барселоне. Они не желали обучаться, а я не хотел их обучать; ничего хорошего из этого выйти не могло.

Я пробовал построить их в шеренгу и добиться того, чтобы все стреляли одновременно. Все было напрасно: каждый стрелял, когда ему вздумается, одни до моего приказа, а другие после, но не сразу. Я бесился, орал на них и даже иногда пинал ногой какого-нибудь упрямца. Когда мне удавалось выстроить их в колонну и они начинали маршировать, вместо ровных и прямых шеренг их ряды прогибались, словно связки колбасок. Уф, какой ужас. И это еще не все. Если наконец ямаси выстраивались ровно, одновременно поднимали свои ружья и стреляли, то не могли забыть о своей нелепой привычке целиться перед выстрелом. Европейский солдат никогда этим не грешил: когда полк разряжает свои ружья, самое главное – это залп, а вовсе не прицельная стрельба. Европейцы учатся отворачиваться, когда нажимают на курок, а индейцы никак не могли к этому привыкнуть. Их главным оружием был лук, а хороший лучник всегда целится, прежде чем выпустить стрелу. От вековых традиций люди не могут избавиться в одночасье, и поэтому, когда ружье разряжалось, вонючий дым, густой и едкий, поднимался с полки замка́ и попадал в глаза стрелка, ослепляя его. Бедняга не выдерживал боли и с криком бросал оружие. Да, ямаси оказались страшными крикунами. Очень скоро я понял, что не имело ни малейшего смысла усердствовать и пытаться приучить их к чуждой им дисциплине. Скажем прямо: мне было легче представить себе каталонца, получившего пост министра в Мадриде, чем воина-ямаси, ставшего солдатом.

А сейчас позвольте мне сделать одно отступление. Самое ужасное заключалось в том, что там, в Покоталиго, когда я столкнулся с нацией свободных людей, сама моя европейская натура оказалась на краю гибели.

Мне вспоминается этот мальчишка, Дед. У него едва хватало сил держать в руках ружье, но он с гордостью принимал участие в учениях. Поскольку он считал меня своим отцом, Дед всегда был на моей стороне: он доказывал индейцам, что необходимо совершать выстрелы одновременно, дисциплинированно вести огонь и слушаться меня беспрекословно. Так продолжалось, пока мы не добрались до второй части учебника современной военной подготовки: ямаси должны были не только научиться стрелять слаженно в строю, но и держать строй, когда противник в свою очередь даст по ним залп. Солдаты должны стоять непоколебимо и не бояться смерти. Это уже было слишком. Мальчишка подскочил на месте, вышел из строя и закричал на меня:

– Ну уж это нет! – воскликнул он. – Почему это я должен стоять столбом, пока враги меня расстреливают?

– Дед, – сказал я, тяжело вздохнув, – потому что в этом суть цивилизации.

* * *

До начала войны оставалось совсем немного, но Цезарь еще продолжал свою дипломатическую деятельность. О последней – самой важной, решающей встрече – он, естественно, не стал меня оповещать.

Видите, что я говорил вам о Цезаре, этом загадочном человеке? Он рассказывал все и не раскрывал ничего; был предельно ясен и одновременно уклончив; казался предельно честным и порядочным и вдруг – о чудо! – использовал свое благородство, чтобы запудрить тебе мозги, а потом обмануть и использовать тебя. Сейчас, когда прошло несколько десятилетий и у меня было достаточно времени, чтобы оценить его личность, я наконец могу описать его непредвзято. Цезарь был таинственной личностью и останется таковой, потому что его фигура и его дело являются символом и воплощением этого неизбежного и проклятого рода человеческой деятельности, который все ненавидят, но в котором тем не менее участвуют, – политики.

Итак, Цезарь отбыл из Покоталиго, и тут же все ямаси, освободившись от влияния своего великого вождя, позабыли о муштре и занялись тем, что им больше всего нравилось в этой жизни: принялись танцевать, петь («Хихи-яйеее! Хихи-яйеее!») и пить спиртное. Я сам считал свою деятельность гнусной и ненавидел бурбонский мундир, поэтому переоделся в удобную индейскую одежду из дубленой кожи. Столько дней бессмысленной муштры так меня утомили, что я хотел только напиться пьяным и трахаться с Мауси.

Неожиданная идея пришла мне в голову, когда эти желания были удовлетворены. Я сказал себе: «Вот-вот начнется война, и ты наверняка погибнешь – или в бою, или на виселице каролинцев. Пережить две войны подряд – одну в Европе, а другую в Америке – тебе вряд ли удастся». И когда наступили сумерки, я спросил у Мауси:

– Не осталось ли у тебя того супа из черной репы?

Да, вы правы, Марти Сувирия не верит в переселение душ или в возможность поговорить с нашей покойной тещей. (Если люди не очень-то любят беседовать со своими тещами, пока те живы, зачем им эти разговоры, когда они наконец от тещ избавились? Ха! Это шутка, дурочка, можешь не записывать.) Их черный отвар был, скорее всего, просто зельем, которое вызывало галлюцинации, но мое состояние той ночью нетрудно понять: война неизбежно приближалась, по всему Покоталиго начинало распространяться лихорадочное возбуждение в преддверии боев, а у меня почти не оставалось шансов выжить в надвигавшейся катастрофе. Я не смог убежать от ямаси, они связали меня со своей судьбой самыми крепкими узами в мире – чувствами. Поэтому единственная для меня возможность забыть на время обо всем заключалась в том, чтобы уснуть, бредить и найти приют в химерах. Бред и сон – это не что иное, как диалоги, которые мы ведем с глубинной сущностью своей души. И той ночью я хотел говорить с самим собой.

Мауси поняла, что мое решение выпить отвар окончательно и бесповоротно, и не стала спорить, а разогрела мне целую плошку. Я взял протянутый сосуд, выпил его содержимое – и готово. Варево было горьким, горячим и вязким, как шоколад, но отвратительным