Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Вы, простите, с какой целью интересуетесь?

Луиса устала давать объяснения.

– Скажите его матери, что ее сын находится в тюрьме Модело.

– Что… Что вы сказали?

– Вы прекрасно меня услышали.

Луиса повернулась, чтобы уйти, но тут же остановилась и снова посмотрела на застывшую с разинутым ртом Хоакину.

– А семье Фиделя Родригеса Саласа, – здесь она на мгновение замолкла, не зная, продолжать или нет, – передайте, чтобы они искали его на кладбище Сан-Хусто, он должен быть в списках.

И сбежала вниз по лестнице, скрывшись из вида.

Хоакина попыталась позвать донью Брихиду, но крик сорвался и превратился в жалобный и нервный стон.

– Сеньора! – ее голос креп с каждым шагом по направлению к гостиной. – Сеньора! Сеньора! Сеньорито Марио жив, сеньора, его засадили в «веер»!

Где-то на середине коридора она столкнулась с тремя женщинами из семьи Сифуэнтес. Дон Эусебио все еще приходил в себя после перелома двух ребер и отдыхал в самом удобном кресле гостиной.

– Да что стряслось, Хоакина, что за шум?

Хоакина подбежала к донье Брихиде, часто дыша, лицо у нее было перекошено.

– Сеньорито Марио в «веере», но он жив, сеньора… Он жив…

– Успокойся, Хоакина, ради всего святого, и объяснись. Я не понимаю, что ты говоришь.

– Сеньора, пришла какая-то женщина из анархисток – ну, из тех, что скачут в чертовых комбинезонах вместо богоугодных юбок, и сказала мне, что сеньорито Марио законопатили в «веер».

Донья Брихида потеряла терпение.

– Ты можешь, наконец, сказать мне, что это еще за «веер»?

– Модело, сеньора, тюрьма Модело, – удивленно ответила служанка, уверенная, что все и так прекрасно знают, что такое «веер». – Тюрьму Модело прозвали веером за ее форму…

Но донья Брихида уже не слушала. Со смешанным чувством надежды и страшного беспокойства за сына, своего обожаемого первенца, оказавшегося в тюрьме, куда сажают только мерзких преступников, она влетела в гостиную, где ее дожидался муж.

– Эусебио…

Он оборвал ее, сделав знак помолчать. Взгляд у него был потерянный и мутный.

– Я все слышал, – сухо сказал он.

– Что же нам делать? Господь всемогущий, мой сыночек! Какой стыд, что скажут люди!

Услышав эти слова матери, Тереса не сдержалась.

– Мама, ну что ты говоришь? Какая сейчас разница, что подумают люди? Главное, что Марио жив!

– Конечно, дочка, но все равно, это же такой позор! Мой сын в тюрьме… Пресвятая Дева Мария!

Донья Брихида несколько раз перекрестилась и пожалела, что у нее нет при себе четок. Несколько дней назад она спрятала их вместе с другими предметами католического культа под одной из напольных плиток в кладовке. Семья боялась обысков, которые в Мадриде стали обычным явлением. Услышав эти причитания, дон Эусебио презрительно покосился на супругу и веско сказал:

– Я тебе уже несколько раз говорил, чтобы ты позабыла про свои глупые религиозные штучки. Ты же знаешь, что можешь втянуть всю семью в неприятности.

– Никакие это не глупости! – гордо вскинулась она. – Это моя вера!

– Научись себя сдерживать, потому что, если кто-то узнает, что мы практикующие католики, ни Бог, ни Святой Дух не уберегут нас от прогулки.

Донья Брихида сложила руки на груди, чтобы снова не перекреститься – слова мужа, по ее мнению, сильно смахивали на богохульство.

– Папа, не преувеличивай, – почти не раздумывая, сказала Тереса.

– Замолчи и не лезь не в свое дело.

– Хватит, достаточно! – нервно оборвала их донья Брихида. – Мы должны подумать о Марио. Что нам теперь делать?

– Я пойду в Модело, – решительно объявила Тереса, выходя из гостиной. – Узнаю, там ли он, попробую его увидеть, а если не получится, выясню про свидания.

– Куда это ты собралась?

Мать выскочила вслед за дочерью вне себя от злости, потому что Тереса делала ровно то, на что сама она решиться не могла, хотя и желала этого всей душой.

– Жди, пока отец скажет, что нам делать.

Тереса повернулась к матери, одновременно проверяя, что в сумочке лежат паспорт и удостоверение члена профсоюза ткачих, которое Артуро раздобыл для нее, чтобы она могла без проблем перемещаться по Мадриду.

– Вот ты и сиди и жди, как всегда, пока отец решит все за тебя. А я иду к брату.

Удостоверившись, что в сумочке все на своих местах, Тереса выскочила из квартиры, захлопнув дверь перед самым носом у матери. Донья Брихида остолбенела и не успела ничего предпринять. Ее разрывало от злости, потому что в глубине души она хотела вместе с дочерью пойти туда, где был ее сын, в тюрьму, но не отваживалась принять самостоятельное решение. В расстроенных чувствах донья Брихида вернулась в гостиную – ждать указаний мужа.

Дон Эусебио с серьезным лицом говорил по телефону, сообщая своему собеседнику, что ему удалось выяснить, где находится Марио.

– Хорошо, Эметерио, я понимаю. Не переживай. Да, да, мне уже лучше. Большое спасибо. Всего хорошего.

И презрительно бросил трубку.

– Вот тебе и друг. Дескать, ничего не может сделать, трусливая…

Он сжал челюсти и покачал головой.

Дон Эусебио сделал еще несколько звонков, результат был все тот же. Те, кто подходил к телефону, отвечали, что в текущих обстоятельствах предпринять ничего нельзя. Другие открыто избегали дона Эусебио и отказывались с ним говорить. Третьи вообще не брали трубку – похоже, они еще загодя сбежали из Мадрида. Дон Эусебио изменился в лице и только качал головой с растерянным взглядом. Донья Брихида, видя, что муж до сих пор не предпринял никаких действий, на которые она рассчитывала, попробовала осторожно настоять на своем, но так, чтобы не вывести его из себя.

– Должен же быть какой-то способ вытащить нашего мальчика оттуда, нет? Иначе зачем нам все эти связи?

Он посмотрел на нее с тоской.

– Связи хороши для мирных времен, Брихида, вот в чем штука. Когда все летит вверх тормашками, друзей не остается. Все бегут и прячутся, как крысы.

Дон Эусебио ощутимо злился. Новость о его задержании облетела всех из уст в уста быстрее, чем прогорает порох. О нем начали поговаривать всякое, в результате чего Государственный следственный комитет Мадрида[24] заподозрил его в поддержке фашистов и мятежников. Никто из тех, кто когда-то причислял себя к его друзьям и коллегам, не осмеливался его навестить. Исключением стали Луис де ла Торре, лечивший его раны, и Рамон Пеллисер, визит которого преследовал не самые благовидные цели: он предложил – и даже скорее настоял, – чтобы близнецы вступили в ряды мятежников. При этом доктора не смутил ни их мальчишеский возраст, ни отсутствие военной подготовки. Кое-кто из знакомых отважился позвонить дону Эусебио по телефону, но