Три раны - Палома Санчес-Гарника

Чарито подняла корзину и посмотрела в нее. Затем резко повернулась к Петрите, ее глаза горели злостью, брови поднялись в припадке ярости.

– Ты что, ничего не принесла?

Кухарка подавила презрительную ухмылку. Дочь была еще несноснее матери.

– Я уже сказала сеньоре, что ничего нет, – ответила она с легкой издевкой.

– Ты бесполезная бестолочь, Петрита! Я уверена, что другие служанки не заставляют своих хозяев бедствовать. А ты, похоже, собралась уморить нас голодом.

– Да что вы такое говорите, сеньорита Чарито?

– Мама, я умру, если сегодня на обед снова будет чечевица.

– От чечевицы еще никто не умирал. Уйди с кухни, мне нужно подумать, что сегодня приготовить на обед. Когда твой отец узнает, что снова остался без хлеба, кофе с молоком и шоколада, взбесится хуже василиска. Святые небеса! И кексы, вот увидишь, что с ним станет, когда выяснится, что и кексов сегодня не будет.

– Я хочу картошки с мясом! – крикнула Чарито, не обращая внимания на мать.

– Может, тебе попробовать сходить в центр? – сказала донья Брихида, не обращая внимания на истерику дочери. – Там могло что-то остаться.

– Я дошла до продуктового рынка, везде одно и то же. На обратном пути мне попалась открытая мясная лавка, где что-то еще лежало на витрине, но когда я уже собиралась сделать заказ, вошли ополченцы и вынесли все, что оставалось, не заплатив ни песеты. Сказали, что все пойдет на нужды фронта, и оставили меня с носом.

– Так, значит, они не только хамы, но еще и ворье! – нервно и возмущенно выпалила донья Брихида. – Ведут себя как животные, и место им, как животным, в клетке!

Петрите было неприятно слушать хозяйку. Хотя она думала точно так же, но одно дело слышать такие слова от кухарки и совсем другое – от желчной и педантичной доньи Брихиды.

– Но, сеньора, им же тоже надо что-то есть, правда? Столько людей сейчас сражаются в Кампаменто и в горах, и всем надо чем-то набить живот.

Донья Брихида кисло скривилась.

– Только не говори мне, дуреха, что ты готова защищать этих бездушных голодранцев, плюющих на закон. Только попробуй, и мигом вылетишь на улицу.

Петрита подбоченилась и бесстрашно посмотрела ей в глаза.

– Знаете что, хозяйка, никуда вы меня не выгоните, я сама уйду! Вы мне уже поперек горла, и я не собираюсь вас терпеть! Всякому терпению есть предел, понятно вам, а вы, сеньора, слишком много себе позволяете! Так что хватит! Я ухожу!

Донья Брихида решила, что это очередная выходка Петриты, к которым она уже успела привыкнуть, вздохнула и отвернулась с презрительной и высокомерной гримасой, косясь на служанку краешком глаза.

– Да куда ты, несчастная, собралась, если у тебя и угла-то своего нет?

Хоакина, наблюдавшая за происходящим, знала, что Петрита уходит по-настоящему. Она уже говорила ей, что хочет уволиться и вступить в ряды ополчения. Ее подбивал к этому жених, с которым она познакомилась несколько месяцев назад, и который совсем запудрил ей мозги. Хоакина неоднократно предупреждала Петру, что он морочит ей голову, что все гораздо сложнее и в то же время проще, чем говорил ей ее жених.

– Уж лучше оказаться на улице, чем жить в этом доме и не видеть ничего кроме неблагодарности. Я предпочитаю умереть от голода в окружении таких, как я, чем еще хоть день терпеть ваше высокомерие!

– Петра! – донья Брихида обращалась к ней так, только когда была действительно сердита. – Следи за своим языком…

– Вот еще! Я ухожу, и точка! Сама теперь готовь себе еду, чертова Донья Перфекта[22], тоже мне фифа выискалась!

Обращение на «ты» стало последней каплей, добившей бедную Брихиду, силы которой подорвали переживания и страхи последних дней.

– Ступай прочь с моих глаз и не возвращайся! Поняла? Я не желаю больше тебя видеть, никогда!

Сдерживая ярость, Петра быстро собрала свои небогатые пожитки.

– Я еще вернусь, вот увидишь! – прошипела она донье Брихиде, наклонившись так близко, что та была вынуждена отшатнуться. – Но не одна, а с ополченцами, которые защищают простой народ от хозяев жизни вроде тебя и твоей семейки, эксплуатирующих бедняков за гроши. Такого в этой стране больше не будет! До встречи!

На кухне воцарилась тяжелая тишина. Донья Брихида окаменела. Хоакина попятилась на несколько шагов и забилась в угол, чтобы избежать гнева хозяйки. Чарито тоже благоразумно отошла подальше от матери и выскользнула в коридор, чтобы запереться у себя в комнате до тех пор, пока не пройдет буря.

Петрита, сжимая в руке небольшой узелок, подняла вверх сжатый кулак второй руки и крикнула:

– Все на борьбу! Смерть фашистам!

И вышла, оставив сеньору Сифуэнтес на грани первого за много лет настоящего обморока.

Тереса, слышавшая все из своей комнаты, выбежала за Петрой на лестницу.

– Петра, подожди, ради всего святого, куда ты собралась?

Кухарка обернулась, но останавливаться не стала.

– Сеньорита Тереса, извините, вы – единственная в этом доме, кто обращался со мной по-человечески. Но все кончено. Революция вышла на улицы, и я не собираюсь ни минуты оставаться в доме, где меня эксплуатируют.

Они подошли к подъездной двери, и Тереса схватила кухарку за руку, чтобы остановить.

– Да кто забил тебе голову такими идеями?

Петра опустила глаза к полу, не говоря ни слова. Казалось, ей было стыдно говорить все это Тересе. Определенно, это были не ее слова, она сама никогда бы не дошла до такого.

– Я тоже терпеть не могу ни мать, ни отца. И знаю, что моя сестра Чарито – наглая хамка. Но у тебя в этом доме всегда всего было в достатке, Петра: горячая еда, постель, одежда и жалованье каждую неделю. Ты выучилась ремеслу. Кто же тебя эксплуатирует?

Глаза служанки наполнились слезами, но она удержалась от плача. Петрой овладели смешанные чувства. Она не понимала, хочется ли ей плакать от ярости или от боли. Выбор между тем, чтобы следовать советам своего жениха, не зная, куда они ее заведут, или остаться при сытном месте, продолжая терпеть дурной нрав хозяйки, был для нее слишком тяжел. До сих пор все, о чем ей приходилось думать, – это сколько соли положить в гуляш или сколько картошки купить на неделю. Она не беспокоилась о своем будущем, о том, что с ней может произойти. И теперь растерялась.

Раздался скрип. Тереса обернулась и увидела Модесто, подслушивавшего их разговор через приоткрытую дверь. Взяв Петру под руку, она вывела ее на улицу и отвела на несколько шагов от подъезда, в котором и у стен