Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Послушай, Петрита, на улицах сейчас дела плохи.

– Ох, сеньорита, я и сама это прекрасно знаю.

– Куда ты пойдешь?

– К Пако. У него есть комнатка в Лавапьес. Мы там отлично разместимся. Комнатушка небольшая, не подумайте, и немного душная, да что уж там, туда будто воздух несколько лет не попадал, но зато зимой в ней хорошо, потому что она быстро прогревается от примуса, да и убираться там быстро.

– А на что ты будешь жить?

– Не знаю. Пако что-нибудь подыщет.

– А если ты ничего не найдешь, твой Пако будет тебя содержать?

Во взгляде Петры промелькнула неуверенность.

– Мой Пако – плотник, но он уже несколько месяцев без работы и ничего не получает из-за забастовок и всего такого. И мастерская его закрылась, потому что хозяина, – она на мгновение замолкла, заколебавшись, – в общем, хозяина убили на днях, а кто – неизвестно. Мой Пако вступил в ополчение и в первую половину дня уходит в горы, но во второй возвращается домой. Он подбивает и меня записаться, женщины тоже нужны на фронте, там годятся любые руки. К тому же на фронте кормят, дают новую одежду и одеяло, оружие и два дуро в день, – она опустила глаза, сама не веря в то, что говорит. – Так сказал Пако.

– И ты думаешь, что с ним тебе будет лучше?

Она кивнула головой и пожала плечами.

– А почему нет? Он меня любит. Если мой Пако считает, что так будет лучше, значит, так оно и есть.

Такая детская наивность вызвала в Тересе чувство боли и нежности одновременно. Петрита проработала в их доме двадцать лет, ее наняли чуть позже рождения Тересы. Петрита хорошо помнила тот день: небольшой узелок, который ей приготовила мать, положив в него скудный запас одежды, пронзительный холод, от которого стучали зубы, лестница огромного дома и объятья заплаканной матери, просившей Петриту пообещать, что та будет вести себя хорошо. Мать Петры была знакома с доном Эусебио еще с тех пор, когда он консультировал пациентов в лечебницах бедных районов Куатро-Каминос. Сама она сильно болела, боялась умереть и оставить дочь, которой на тот момент только-только исполнилось десять, совсем одну на этом свете. Она предложила девочку Сифуэнтесам, как предлагают мешок гороха, расхваливая цену и качество товара. Донья Брихида поначалу возражала, но потом смирилась, потому что так решил дон Эусебио, проявивший вдруг несвойственное для него благородство. При этом он поставил матери условие никогда больше не появляться у него дома и сказал, что если увидит ее у себя или где-нибудь поблизости, девочка тут же отправится на улицу. Хоакина рассказывала Тересе, что Петрита долго плакала по ночам, вспоминая о маме, не высыпалась и целыми днями потом ничего не соображала и не слышала, а это выводило из себя донью Брихиду, и та так унижала девочку, что в какой-то момент бедняжка даже осмелилась пожаловаться дону Эусебио. И хотя поначалу это немного помогло, отношение доньи Брихиды к прислуге осталось отвратительным. В первые месяцы Петра еще надеялась, что когда-нибудь мать за ней вернется. Но время шло, и тоска по матери переросла в ненависть. Спустя много лет Петра наконец решилась вернуться в родной район и узнала, что мать умерла от туберкулеза в полном одиночестве через два месяца после того, как оставила ее в новом доме. Петра очень переживала, что понапрасну винила матушку, вынужденную поступить так, как она поступила. Вскоре это чувство превратилось в страшную ненависть к дону Эусебио, который вполне мог бы ее вылечить, если бы захотел, но не сделал этого, дал ей уйти и тем самым обрек на смерть. Не меньше она ненавидела и донью Брихиду, от которой не видела ничего кроме абсолютного презрения и пренебрежительного отношения к работе служанок – при том, что хозяйка и дня не могла обойтись без Петры и ее стряпни.

Тот день стал кульминацией двадцати лет странной борьбы чувств вины и ненависти. Как говорил ее жених, не знавший ее истории, пришло время отмщения для обездоленных, а она как раз и была одной из них. Настало ее время. Она заставит их заплатить за все свои страдания.

Тереса в глубине души понимала Петриту и даже завидовала ее решительности. Ей тоже хотелось уйти из этого дома, хлопнув дверью, но она не могла на это решиться. Недаром ее отец, когда дочь в очередной раз проявляла характер, давал ей понять, что страх перед неопределенностью, боязнь потерять крышу над головой и комфорт, который дают деньги, был в ней сильнее жажды свободы.

Внезапно сверху, из балконного окна раздался хриплый и властный голос матери, разбивший хрупкое понимание, установившееся между двумя женщинами.

– Тереса, быстро домой!

Петра презрительно посмотрела на донью Брихиду и снова повернулась к Тересе.

– Мне пора, сеньорита Тереса. Берегите себя, из этого гадюшника все отправятся на прогулку.

– О чем это ты?

Петра на мгновение опустила глаза, сунула руку в карман и достала клочок бумажки. Взяла Тересу за руку и, глядя на балкон, на котором стояла донья Брихида, вложила бумажку ей в ладонь.

– Это адрес моего Пако. Если с вами что-то случится, сеньорита Тереса, идите к нему и спросите меня. Договорились?

Тереса зажала бумажку в кулаке и улыбнулась служанке.

– Конечно, Петра. И ты тоже, если тебе что-то понадобится, приходи. Хорошо?

Петра неуверенно улыбнулась в ответ и утвердительно кивнула головой. Стоило ей сделать пару шагов, как сверху снова раздался пронзительный голос доньи Брихиды.

– Чертова старуха, чтоб тебя громом разразило! Мерзкая свинья! – едва слышно забормотала Петра себе под нос, с каждым шагом сыпля новыми и новыми проклятьями.

Ловец удачи

Я позавтракал один, как и всегда. Затем принял душ и заперся в кабинете, усевшись напротив компьютера, рядом с которым лежали фотография и письма Андреса, ставшие для меня чем-то вроде фетиша. Начало дня выдалось серым и дождливым, солнце едва пробивалось сквозь свинцовое небо. Тоскливый пейзаж по ту сторону оконного стекла подчеркивал теплый уют моего кабинета. Я сидел один, в тишине, нарушаемой лишь приглушенным мягким шумом капель, бьющих по плитке внутреннего дворика.

Я включил компьютер и, глядя на до сих пор пустую страницу на экране, положил неподвижные пальцы на клавиатуру, терпеливо ожидая явления моих персонажей, пытаясь ощутить их присутствие, моля нашептать мне слова, рассказать свою историю, поведать свою жизнь, забрать меня в их мир, помочь мне превратиться в инструмент, подходящий, чтобы рассказать всем об их злоключениях. Но так и не преодолел творческого паралича, сдался и решил почитать книгу, чтобы обрести утешение в