Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

бархатном чехле. Все было аккуратно расставлено, и они знали, даже не посмотрев, что и содержимое шкатулки будет лежать в полном порядке, перевязанное алой ленточкой.

На одной стене висело распятие с молитвенной скамеечкой под ним, а по сторонам стояли две свечи. Рядом было небольшое изображение Пресвятой Девы в рамочке.

У другой стены высились большие кованые сундуки, запертые. И два комода поменьше, разрисованные цветами и птицами; на одном лежало зеркало.

Мужчины молча оглядывались вокруг. По привычке они говорили тихо, с почтением, следя за собой, сняв шляпы. В комнате ощущалось присутствие Марии; на миг показалось невероятным, что ее нет. Потом они вдруг осознали, что она не войдет, и это представилось странным и неестественным.

Теперь все это принадлежит им, и можно делать все, что им хочется.

Все.

Первым начал действовать Гленкерн. Схватил шкатулку для писем, ту, на которой изображалась история Купидона c Психеей, и принялся трясти. Она не открылась, он высоко поднял ее над головой и швырнул на пол.

– Французская! – заметил он. – Шлюха привезла с собой что-то из Франции!

Мейтленд поморщился.

– Не обязательно ломать.

– Давайте посмотрим, что там! – Гленкерн наклонился и попытался открыть крышку. Она не поддалась, он пнул подкованным сапогом, и хрупкое дерево треснуло. – А! – Он перевернул шкатулку. Выпала пачка бумаг и писем. – Французское дерьмо! – воскликнул он. – Смотрите, все по-французски!

– Да, Гленкерн, французам, как правило, пишут по-французски, – сказал Мейтленд. – Впрочем, почти все умеют читать по-французски, – многозначительно добавил он, зная, что Гленкерн не умеет, взял письма и пробежал их.

– Это копия письма, отправленного Екатерине Медичи… это ее крестнице, маленькой Мари д’Эльбеф… это ее тетке, аббатисе…

Гленкерн схватил другие бумаги.

– А вот… ее шифры! Взгляните! – В его голосе зазвенело искреннее наслаждение. – Тут чуть ли не шестьдесят кодов!

Мейтленд сгреб несколько листков.

– Так вот чем занимался Риччо. Шифровал и расшифровывал. Тяжелый и скучный труд. Неудивительно, что она так жалела о нем. Ни у кого иного не хватило б терпения. У меня – безусловно. Когда я был главным секретарем, мы этим не пользовались.

– Хотел бы я знать, зачем вообще нужны шифры? – пробурчал Мортон. – Я имею в виду, одни шпионы да тайные заговорщики нуждаются в шифрах. – Он расхаживал по комнате с презрительной миной, останавливаясь, чтобы пощупать гобелены и бархатную скатерть на одном столе. Эта вышивка хорошо будет смотреться в его зале.

– Ей надо бы пользоваться шифрами в письмах к Босуэллу! – радостно взвизгнул Гленкерн. – Где ж они были, когда требовались?

– О, страсть вышибла их у нее из головы, – засмеялся Атолл. – Вы можете себе представить, что пишете: «Сердце мое, кровь моя, душа моя, любовь моя, ты обещал, что мы всю ночь будем наслаждаться вместе» – и одновременно соображаете: «Ага, посмотрим, вместо „а“ я пишу двойку, вместо „б“ – „р“, и так далее»…

Мужчины зашлись от хохота, Атолл повалился на постель, сгреб подушку, страстно обнял ее, перекатился и принялся елозить, крича фальцетом:

– О, милорд Босуэлл, ох, ох, стойте, стойте, ох, не останавливайтесь…

– Как вы думаете, где это впервые случилось? – спросил вдруг Эрскин. – Здесь?

– Эту комнату наполняет зло, так что, может, и здесь, – сказал Мейтленд. – Меня не оставляет мысль, что она впервые ступила сюда в роковой день. Ее словно затягивало зло, подстрекало.

Мортон тщательно свернул гобелен и отложил, чтобы потом забрать.

– Ну, ладно. Вы ведь не думаете, что, выбери она основной резиденцией Фолклендский дворец или Эдинбургский замок, все было бы по-другому?

– Не знаю, что я думаю. Знаю лишь, что в событиях, происходивших здесь, есть нечто непреодолимое. – Мейтленд повернулся к окну, выходившему во внутренний двор. Толпа все еще была там, ожидая чего-нибудь волнующего. – Отсюда она слушала музыку, которую играли для нее люди сразу по приезде. – Он покачал головой. – Похоже, она устала.

– Ее обуяла похоть, – убежденно проговорил Мортон.

– Все не так просто. – Мейтленд взглянул на него. – Свадебный обряд превращает похоть в законные брачные узы. Если б одна похоть могла уничтожить человека, нас бы всех следовало заточить в Лохливене.

– Один лорд Джеймс оставался бы на свободе, – заметил Мар, пытаясь вновь вернуть хорошее настроение, испорченное Мейтлендом.

– Даже Нокс не отвертелся бы, – вмешался Атолл. – Я слышал, он замучил свою молодую жену. А когда ухаживал, сам щеголял, как французская шлюха!

– Смотрите! – Мортон справился с запертыми дверцами расписных комодов и вытащил шкатулки с драгоценностями, тоже запертые. Он сломал замки и высыпал содержимое на бархатную скатерть.

Здесь было все: личные драгоценности – часы, кольца, броши, ожерелья; наследственные – «Большой Гарри» и нить черного жемчуга. С почтительным восхищением Мортон выудил пухлой рукой жемчуга и поднял повыше. Нить была такой длинной, что ему пришлось во всю ширь расставить руки, растягивая ее в полную длину.

– Я помню, как она их носила. Господи, как они были ей дороги! – молвил Эрскин.

– А теперь они наши. Или, вернее, шотландские, – поправился Мортон, облизываясь. – Подумайте, сколько денег они стоют!

Мейтленда вдруг осенило.

– Я знаю одного человека, который любит жемчуг еще больше нашей собственной королевы, – сказал он. – Королева Англии! Могу поклясться, она хорошо за них заплатит. Мы должны предложить их ей!

– Откройте еще вот эту! – прокричал Дуглас, срывая бархатный чехол с резной серебряной шкатулки.

Мортон охотно схватил молоток и долото. Крышка отскочила.

Внутри были маленькие свертки, укутанные в шелк. Мортон с трудом обращался с крошечными предметами. Наконец ему удалось распутать кусочек шелка; в нем оказалась миниатюра. Она упала на пол и разбилась, прежде чем он успел подхватить. Раздосадованный, он подобрал осколки и попытался сложить их вместе.

– Кажется, это портрет Франсуа, – пробормотал он.

Остальные оказались миниатюрными изображениями ее французских родственников, Дарнли и Елизаветы. Портреты Дарнли и Елизаветы были встречены изумленным молчанием.

– Зачем она их хранила? – спросил Гленкерн.

– Она хитрая, – сказал Мортон. – Заметили, что Босуэлла тут нет? – Он сунул миниатюры в карман и вернулся к столику с драгоценностями.

Пока Мортон перебирал украшения, остальные по порядку опустошали ящики и сундуки. Потом Гленкерн вытаращил глаза.

– Папистская церковь! – вдруг прокричал он. – Ее надобно уничтожить!

– Да! – заорал Дуглас. – Душа и сердце ее, папистский алтарь! Тот самый, что мы пытались разбить в первое воскресенье!

Все вместе ринулись из апартаментов и побежали по галерее в часовню. Завернули за угол и увидели – вот она, с открытыми дверями, даже не пытавшаяся прикинуться чем-то другим, даже не имеющая стыда спрятаться, вместо того выставляющаяся напоказ, как вавилонская блудница! Двое мужчин с визгом ворвались внутрь, сорвали занавеси, опрокинули алтарь, открыли раку, где хранилось Святое причастие, и вывалили его на пол. Потом у Гленкерна возникла