Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

Все силы Марии ушли на то, чтобы держать глаза открытыми. Она попыталась улыбнуться Сетон, но губы не слушались.

Над ней склонился Клод Но.

– О, слава Богу и всем святым! – вскричал он и страшно засуетился, восклицая: – Суп! Суп!

Через несколько мгновений ее усадили в постели, и Сетон принялась кормить с ложки супом. Вкус у него был ужасный, и она чуть не подавилась. У нее не было сил глотать самостоятельно.

Истощенная этими усилиями, она откинулась, снова закрыла глаза и заснула, но на сей раз иным сном, а проснувшись через несколько часов, смогла сесть сама.

Ей опять принесли суп, и она без труда проглотила его и выпила немного разбавленного водою вина. Последовал ночной сон, и на следующее утро она поняла, что путь назад в сонную бездну закрыт. Она окончательно проснулась и кликнула Сетон охрипшим от долгого молчания голосом. Сетон немедленно подскочила.

– Я так слаба, – шепнула Мария, поднимая руку.

Она видела, как исхудала ее рука, занывшая от этого движения. Даже для того, чтобы говорить, требовалось сверхчеловеческое усилие.

– Вы пролежали, не евши и почти не двигаясь, две недели, – сказала Сетон.

– Две недели? Я все в Лохливене?

– Да, миледи, а вы думали где?

– Не знаю. – Она начала всхлипывать. – Только я думала, это дом друзей.

– Здесь у вас есть друзья, – заверила ее Сетон.

– Но я все еще пленница, да? – прошептала она.

– Да. Вы пленница.

И воспоминания вернулись, нахлынули черной волной.

– Лорды… Босуэлл… Что с Босуэллом?

Слуги переглянулись. Наконец Сетон призналась:

– От Босуэлла нет ни слова, миледи.

– Ни слова… и ни письма?..

– Сюда ничего не доходит. Нас строго стерегут.

– А, – слабо выдохнула Мария. – Значит, все бесполезно.

Через несколько дней Мария оставила постель, стала одеваться самостоятельно, нормально есть. Но она совершала все это, словно в каком-то трансе. Лицо ее было похоже на маску, глаза оставались мертвыми. Она часами просиживала, не произнося ни слова, не пыталась писать писем или передавать сообщения со своими тюремщиками. Она молча молилась перед распятием и однажды поинтересовалась бесцветным голосом, как оно здесь оказалось. Сетон пояснила, что его раздобыл для нее Мейтленд, но не описала сопутствовавшее этому разграбление часовни, а Мария не поинтересовалась.

Как-то однажды Но придвинул кресло и, взяв ее за руки, как можно мягче сообщил о слухах, что домой вызвали лорда Джеймса и что у ее врагов есть какие-то доказательства против нее, которые могут послужить основанием для ее низвержения.

– Для низвержения? – пробормотала она. – Меня лишат трона? Значит, Босуэлл был прав. Это они и собирались сделать с самого начала.

– Ваше величество, не можете ли припомнить, что было в распоряжении Босуэлла, чем могут воспользоваться лорды? – спросил он.

– Могу, – отвечала она с кривой усмешкой. – Я писала любовные письма, которые просила уничтожить. Но он их сберег. Полагаю, они так или иначе воспользуются ими, выхватят какие-то фразы, переиначат на свой лад. Но мне все равно, – сказала она. – Все равно.

– Вы не сочли бы разумным оставить Босуэлла и согласиться на развод? Они все еще заявляют, что восстановят вас на троне, если вы это сделаете. Дело Босуэлла сейчас безнадежно; он лишился доверия, и скоро его объявят вне закона. Но вы еще можете спасти себя и свой трон.

– Никогда! – проговорила она с такой страстью, которой не проявляла ни разу со времен своего забытья. – Никогда! Я ношу его ребенка и никогда не позволю ему называться незаконнорожденным, опозорив всех нас троих.

– Звезда Босуэлла зашла, – настаивал Но.

– Тем более я, его жена, должна хранить ему верность. Так я и сделаю. До самой смерти.

Она уже чувствовала себя умершей, закутавшись в саван апатии и глубокой печали. Она не могла скинуть этот саван, и этого не мог сделать никакой сон, никакая еда. Спала она или бодрствовала, он тесно сжимал ее, иногда причиняя боль, иногда совершенно не чувствовался, что еще больше пугало.

«У меня ничего нет, – думала она. – Я пробыла королевой двадцать четыре года, а если умру во сне нынче ночью, обо мне нечего будет сказать в хрониках. Я была королевою Франции полтора года, но, когда Франсуа умер, все исчезло, и теперь Франция не помнит меня. Я правлю в Шотландии шесть лет, и, хотя за это время не велось внешних войн, меж дворянами никогда не было мира. Все мое царствование стало чередой заговоров, и за каждым следовало мое прощение. Все мои браки так или иначе распались. Мне не удалось добиться признания преемницей Елизаветы. Католики в других странах обернулись против меня за то, что я не проявила достаточной строгости к еретикам в Шотландии, которые ненавидят меня за то, что я католичка.

Я проиграла».

Однажды, погруженная в эти меланхолические раздумья, она открыла сердце свое пред распятием, но оно казалось таким же каменным и бесчувственным, точно лорды. Она помнила, как это распятие освящало стены аббатства Сент-Пьер и как она, убежав к тетке, молилась перед ним, решив, что судьба ее в Шотландии.

Аббатство. Там было так хорошо, так спокойно… Ей хотелось остаться там навсегда. Но нет – она поверила, что ее призывает Шотландия и что Господь хочет, чтобы она исполнила там свой долг.

«Господь. Я обманула и Бога, – печально подумала она. – Я обманывала себя, что веду духовную жизнь. А вместо того своей жизнью дала людям повод считать меня шлюхой и даже подозревать в убийстве».

Висевшее на стене распятие не сжалилось над ней, и Иисус холодно глядел на нее.

Ей разрешили гулять по крошечной голой полоске острова, всегда в сопровождении стражи. Сам замок занимал большую часть суши среди воды, кроме него был еще маленький закрытый садик. Она могла постоять у края стены нижнего сада и посмотреть на воду, за которой раскинулся небольшой городишко Кинросс. Говорят, Уильям Уоллес переплывал это расстояние в кожаных одеждах с привязанным к ним мечом. Но она не пловец и не имеет надежды когда-нибудь убежать таким образом. Она лениво гадала, замерзает ли лох зимой, но предположила, что нет, иначе замок не был бы столь идеальной тюрьмой. Даже мысль о бегстве вокруг озера выглядела невозможной. Все выглядело невозможным, и она не получала никакого удовольствия от танцев бабочек в зарослях тростника, от сияющей яркой зелени утиных хохолков, от плещущихся следом за матерями крошек утят.

– Скоро раскроются водяные лилии, – пообещал лорд Рутвен, охранявший ее в тот день.

– Мне все равно, – сказала она, и это была правда. Пусть открываются, тянутся к солнцу, пахнут духами Клеопатры – это не