Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

– Избавимся от мерзости! – кричал Дуглас, пиная резное основание алтаря.

Гленкерн сбрасывал статуэтки из слоновой кости, разбивал изображения святых, колотил стекла витражей. Через несколько минут часовня превратилась в груду обломков.

– Нокс будет гордиться! – заключил Дуглас. – Он всегда говорит: «Сруби дерево, иначе птица вернется и вновь совьет в его ветвях гнездо». Дерево срублено!

Остальные четверо поджидали их у дверей апартаментов с полными охапками расшитых тканей, драгоценностей, посуды, картин, белья.

– Берите что хотите, и пойдем отсюда, – сказали они погромщикам часовни.

Среди вещей в руках Мейтленда лежало распятие слоновой кости со стены. Он хотел отослать его Марии в Лохливен. Оно было старым, из Франции, и, несомненно, связывалось у нее с личными воспоминаниями.

– Мортон, вы не собираетесь отослать королеве миниатюры? – спросил он. – Они ничего не стоят, и я не думаю, чтоб вы получили удовольствие, любуясь изображением лорда Дарнли.

Мортон взглянул на него. Потом Мейтленд захочет, чтобы он отдал и рубиновую черепаху, если увидит ее у него в кармане, но с негодованием ответил:

– Само собой разумеется.

Глава 59

Казалось, что пробуждения для Марии не наступит. Сны о пребывании в море с Босуэллом смешивались с другими снами – о замке Стерлинг и о мужчине, который наполовину был лордом Джеймсом, а наполовину – Дарнли; со снами, в которых дул бешеный ветер и мчались пони из давно минувших лет. Жена лорда Линдсея присматривала за ней, пока два дня назад не приехали ее камеристки, переправившись через волнующиеся воды озера, привезя связки вещей, молитвенники и лекарства.

– Она остается в таком состоянии с момента приезда, – тихо сказала леди Линдсей, указывая на королеву, лежащую в постели. – Ничего не ела и не вставала. – Она говорила с искренним беспокойством.

Мария Сетон подошла к кровати и остановилась, молча глядя на свою госпожу, которую видела столько лет в самых разных обстоятельствах. Она видела, как бледно, почти обескровлено лицо королевы, как неподвижно она лежит, словно в обмороке, который гораздо глубже сна.

Сетон опустилась на колени возле кровати и взяла Марию за руку. Рука была холодной. Она растерла ее и попыталась согреть. Откинула спутанные волосы, помассировала виски.

– Ваше величество, – шепнула она ей на ухо. – Мы приехали помогать вам.

Мария не подавала признаков, что слышит, и глаза были плотно закрытыми.

– Здесь так сыро, – сказала Сетон, – и, кажется, очень холодно, хоть на улице солнышко и тепло. Будьте добры, нельзя ли разжечь огонь?

Леди Линдсей кивнула.

– И можно получить любую еду, какую пожелаете; мы предлагали бульон, и хлеб, и суп, но она отказалась поесть. Моя мать говорит, будто она поклялась не прикасаться к еде, пока не воссоединится со своим мужем, но это фантазии. Она в самом деле произносит во сне его имя, но не ест потому, что больна. Когда ее сюда привезли, она уже несколько дней вела ненормальный образ жизни, и это не могло не сказаться.

Леди Линдсей вышла из комнаты, чтобы приказать принести дров, и Сетон повернулась к Джейн Кеннеди и Клоду Но:

– Может быть, хорошо, что она сейчас ничего не слышит и не понимает. Она уже столького наслушалась.

Верные слуги поддерживали огонь, чтобы прогнать холод, и аккуратно каждые несколько часов предлагали королеве еду, в ожидании, что она очнется. Тем временем они осматривали комнаты, распаковывали немногочисленные привезенные вещи, пытались сделать покои как можно уютней. Сетон повесила распятие, тайком переданное ей Мейтлендом.

Шли дни, в течение которых из внешнего мира приходили новости, перелетая над водами лоха, словно морские птицы. Лорды захватили одного из слуг Босуэлла, пытавшегося забрать драгоценности и бумаги; отважный воин послал его прямо в гнездо врагов, как чайку, ныряющую за рыбкой. В документах содержались улики, особенно против королевы. Тем временем Босуэлл все еще был на свободе – по крайней мере, лорды держали данное королеве обещание не причинять ему вреда, – и пытался собрать другую армию, чтобы освободить королеву. Он отправился на границы и на запад, ведя переговоры с Гамильтонами и с прочими.

Потом лорды вдруг назначили за его голову награду в тысячу крон по наущению Нокса и кирки, которые объявили постыдным, что наглецу позволили ускользнуть безнаказанно. Через несколько дней издали приказ, чтобы он явился в Толбут двадцать второго июня держать ответ на тройное обвинение – в убийстве короля, похищении и принуждении королевы к незаконному браку с ним, пригрозив в ином случае объявить его вне закона и лишить всех титулов и поместий. Он в ту пору покинул Данбар и уехал на север, все пытаясь собрать войско.

Французы проявили интерес к опеке над маленьким принцем, и англичане тоже; обе стороны заявили, что того требует их долг, как крестных родителей ребенка.

Обо всем этом шептались в маленькой башенной комнатке, подальше от королевы. Никакие сообщения от Босуэлла не могли пробиться сквозь суровую охрану вокруг его пленной жены.

Когда к Марии наконец вернулось сознание, она увидела на стене знакомое распятие, плавающее перед глазами на сером камне. Казалось, оно выплывает, чтобы убедить ее, что она дома и в безопасности. Она снова закрыла глаза и поплыла, ожидая возвращения туда, где ей следует быть. Но теперь не тонула, а просто плавала на поверхности, словно бездна уже не желала поглощать ее. Она слышала голоса, не туманные голоса из снов, а настоящие – тихие, нежные, настойчивые.

– По-моему, лодка возвращается…

– Надо заштопать платье… – Мягкий женский голос.

– В письме сказано, что может прибыть посланец из Лондона. – Мужской голос с акцентом.

Голоса знакомые, но его голоса среди них не было. Его не было рядом. Ни с кем другим говорить она не хотела. Держала глаза закрытыми, лежала неподвижно, молясь, чтобы вновь погрузиться в мягкую бархатную бездну, где никто ничего не требует, где нет ни времени, ни сознания.

– У нее изменилось дыхание, – проговорил голос.

Кто-то стоял прямо над ней. Затем Мария почувствовала, что ей под голову подсовывают еще одну подушку, и рядом зазвучали новые взволнованные голоса:

– Румянец! Румянец вернулся!

Они приподняли ей голову, чтоб подложить подушку, и она ощутила боль. Шея болезненно отзывалась на каждое прикосновение и ныла. Она застонала.

Немедленно чьи-то руки отерли лицо ее влажной тканью, и кто-то принялся растирать запястья. Это было так неприятно, что она не могла удержаться и открыла глаза. Ее ослепил свет.

– Она очнулась! – воскликнула Мария Сетон. – О, ваше величество!