Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

– Мне говорили, вы любите цветы, – заметил он.

– Кто это вам сказал? – спросила она. – Ваш святоша отец?

– Мне рассказывала Мария Сетон, – улыбнулся он.

Старается быть любезным. Должно быть, чего-то хочет. Не повезло ему, все бесполезно. Даже природа не радует ее больше.

– Марии Сетон не следовало бы рассказывать вам о том, что я люблю и что нет. – Она вздохнула. Фраза оказалась чересчур утомительной.

– Тут вы ошибаетесь. Она охотно о вас говорит. Мы хотим, чтобы вы оправились.

Мария полезла в маленький кошелек на поясе, выгребла несколько хлебных крошек и бросила уткам. Они неспешно подплыли полюбопытствовать, издавая тихие звуки, больше похожие на воркованье, чем на кряканье. Потом принялись хватать еду, распушив перышки и покачивая хвостиками.

– Я вижу.

«Сердце мое никогда не оправится, – думала она. – Оно останется мертвым, лишенным желаний, радости, воли».

– Когда вы приходите в себя, остаетесь истинной королевой, – проговорил он.

Она посмотрела на него. Как странно, что он это сказал. Он не поднимал глаз, точно не желал, чтобы она в них заглянула. У него были длинные ресницы, затенявшие глаза от солнца, и брови такого же цвета. Волосы были темнее, богатых оттенков. Он выглядел симпатичным, даже, пожалуй, красивым.

– Свергнутой королевой, – сказала она. – Я говорила вам? Лорды хотят, чтобы я отреклась от престола.

– Некоторые хотят, – уточнил он. – Но если вы будете на свободе…

Она тихо рассмеялась:

– Ах! Если бы я была на свободе!

«Что бы я сделала, если б была на свободе? – подумала она. – Боюсь, у меня не осталось сил что-нибудь сделать. Я растратила все свои силы. Мне ничего не осталось, как уйти в монастырь или слечь в болезни. Теперь я больше ни на что не гожусь. Весь мир кажется мне столь же непривлекательным, как тарелка свиной требухи».

– Я могу освободить вас, – прошептал он, подойдя очень близко.

– Что?

– В моих силах выпустить вас на свободу. Все, что вам надо сделать, – это обещать себя мне. – Он поднял веки и посмотрел ей прямо в глаза.

Он не шутит. Матерь Божья, он говорит серьезно! Она не успела сдержаться и расхохоталась.

– Ш-ш-ш! – в тревоге воскликнул он, бросая взгляд на замок, боясь, что кто-то услышит.

Она все смеялась.

– Что тут смешного? Вы можете прийти ко мне в постель; в моих покоях нет стражи. Я хочу вас.

Должно быть, они в самом деле верят, что она шлюха. Вот и он надеется, что она отдастся ему, будучи замужем, будучи беременной… И в этот миг она поняла, что пала еще ниже, чем думала в самых мрачных своих мыслях.

– Я замужем, – сказала она наконец.

– Ну и что? – отвечал он. – Вы тоже были замужем, когда пустили к себе в постель Босуэлла.

Она вскинула руку и ударила его по гладкой щеке.

– Вы погрязли во лжи!

– У нас есть доказательства насчет вас и Босуэлла. Вы связались с ним, будучи замужем, вы велели ему избавить вас от мужа!

– Ложь! Я никогда…

Рутвен улыбнулся торжествующей улыбкою.

– Могу обещать вам удовольствие, – молвил он. – А потом – свободу.

– Обещание союзника лордов ничего не значит. Я сдалась вам при обещании повиновения и службы, а вы вместо этого заключили меня в тюрьму.

– Никогда не верьте компании мужчин. Но соглашение между вами и мною – совсем другое. Личный пакт. – Он неслышно шептал ей прямо в ухо.

Она стояла, охваченная стыдом. «Это предел, – думала она. – Это еще унизительней, чем подписание отречения. Это еще ужасней, чем поездка через Эдинбург, когда люди плевали в меня. То была публичная трагедия, в ней было величие. А это событие маленькое, жалкое, грязное и – как он сказал? – личное».

Он принял ее молчание за размышление над предложением.

– Я сказал: я хочу вас. Вы распалили мне кровь. Я желаю отведать высокого наслаждения, чтобы умереть не простым смертным.

– Если это в моих силах, – сказала она, – вы, безусловно, умрете не как простой смертный.

– Так вы обещаете, что мое желание исполнится? – прошептал он. – Не могу выразить, как я рад вашему ответу! – Он попытался схватить ее руку и поцеловать.

– Разумеется, я позабочусь, чтобы вы умерли не как обычный преступник, а как бандит и изменник, но, увы, сделать это не в моих силах. Я могу лишь воображать, как вас по справедливости выпотрошат и четвертуют.

Он отскочил в ярости на свою ошибку.

– Тогда, раз вы так глупы, чтобы отвергнуть мое предложение, превратить мою любовь в ненависть, сгниете здесь! Так и будет! – Он обхватил ее голову, повернул сильными уверенными руками. – Взгляните туда, за озеро. Воды глубоки и холодны. Скоро тут произойдет несчастный случай при вашей попытке к бегству, ибо известно, что вам свойственна такая привычка. Или вас увезут в крепость глубоко в горах и будут держать там до скончания жизни. Живой труп – вот как вас назовут поэты.

– Вас выбрали в стражи для того, чтобы подвергать меня грязным оскорблениям? Это ниже достоинства любого другого, даже того, кто никогда и не отличался особым достоинством.

Он схватил ее за руку, скрутил, выворачивая кисть.

– Вам пора возвращаться в башню. Остается совсем мало времени, чтоб передумать. Потом будет поздно. – Он повел ее к стене замка. – Не воображайте, что Босуэлл когда-нибудь снова явится к вам или что ваш ребенок когда-нибудь будет признан законным. Если вы из-за этого отвергаете предложение, советую еще раз подумать.

– Не из-за этого, – отвечала она. – Не будь ни Босуэлла, ни ребенка, я все равно сказала бы «нет». Вы обманываете себя, думая иначе.

– Если рассчитываете получить предложения от других или более выгодные, вы сами обманываетесь, миледи.

– Слава богу, других здесь нет, – сказала она. – Ибо оскорбление так велико, что второго я просто не вынесу.

Вернувшись в свою комнатку, она не стала рассказывать ни Сетон, ни кому-либо еще о том, что произошло между нею и Рутвеном. Было б еще позорней, если бы кто-то узнал. Безмолвное распятие взирало сверху вниз на нее, в полном молчании съедавшую обед, обед, который не имел для нее никакого вкуса. Теперь вся еда была безвкусной.

После обеда она попыталась заняться вязанием. Из Холируда привезли несколько начатых рукоделий, нитки и пяльцы. Но глаза у нее устали, и она никак не могла сосредоточиться. Львиная грива на покрывале, которое она вышивала, была такого же цвета, как волосы Рутвена, а зеленый фон напоминал зеленые утиные перья.

Ей приходилось собирать все силы, чтобы проткнуть иглой тонкую канву, на которую был нанесен рисунок. Из-за летаргии