Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

и вот этих двух санитаров, что выжили после такого ранения. Вас вытащили с поля боя полуживым, доволокли до нас – и вы не подавали признаков жизни. Отправили, как и многих, в комнату погибших. Уже утром, по настоянию этих двоих, вас внесли в операционную. А что до фронта – скажу прямо: ходить вы сможете только с тростью.

Михаил замолчал. Только через минуту спросил:

– Александр Иванович, это вы меня оперировали?

– Да, я, – кивнул хирург.

– Спасибо вам. Если у меня когда-нибудь родится сын – я назову его в вашу честь. Обязательно.

Александр Иванович перевел взгляд на санитаров. Те стояли тихо, но в глазах их читалась сдержанная гордость.

Спустя несколько дней Михаил смог держать в руках карандаш и написал домой:

«Здравствуйте, мои родные! Меня немного задело осколком, теперь я в госпитале. Врачи говорят, что надолго. Обратно на фронт, видимо, уже не вернусь…»

Он остановился. На лист упала одинокая, сдержанная мужская слеза.

Алексей заметил это и подошел.

– Что, Миш, тошно?

– Очень. Слышал, что в инвалиды меня. А я не хочу. Я воевать хочу. Жить хочу, как раньше. Без палки.

– Мишка… – Алексей положил руку на плечо друга. – Главное – не опускать руки. Самому в себя поверить. Тогда ты можешь все. Даже то, что врачи считают невозможным. Просто возьми и поверь.

Михаил кивнул. Неуверенно, но искренне.

А за окном солнце продолжало освещать верхушки берез. И листья, несмотря ни на что, все еще тянулись к свету.

Глава седьмая

Живые нужны Родине

Слова Алексея Михаил воспринял не просто как поддержку – как призыв. Призыв жить. Не отступать. Не сдаваться.

Вечером он выпросил у сестры-хозяйки палаты, Нины Федоровны, костыли. А наутро, пока вся палата еще спала, решительно встал, взялся за опоры – и сделал пять коротких, осторожных шагов к окну. На шестом ноги предательски подкосились, и он рухнул на пол.

Шум разбудил соседей. Кто-то вскочил первым, кто-то подоспел следом. Михаил пытался подняться сам, но был слишком слаб. Его бережно подняли и уложили на койку.

– Спасибо вам, ребята… И простите, что потревожил, – прошептал он.

– Пустяки, – махнул рукой Алексей. – Но в следующий раз – с подстраховкой. Договорились?

На следующий день Алексей начал ежедневно помогать Михаилу. Сначала они учились ходить по палате, по десять, потом по пятнадцать шагов. На четвертый день Михаил добился у Нины Федоровны разрешения выйти в коридор.

Он приоткрыл дверь, шагнул за порог – и словно оказался в ином мире. Коридор казался бесконечным. Здесь кипела своя жизнь, отдельная от их палаты: кого-то везли на каталке, кто-то догнал Серафима Ивановича и что-то обсуждал с ним, вдали санитарка мыла пол. Все двигалось, дышало, будто напоминая: жизнь продолжается.

– Идем, – тихо сказал Алексей.

Они шагали медленно, с остановками, но с верой. Поравнявшись с главным врачом, услышали знакомый голос:

– А вы куда это собрались, молодые люди?

– Пробуем ходить, Серафим Иванович, – ответил Михаил.

Врач прищурился:

– Ну, раз вы – тот самый лейтенант, пожалуй, позволю. Но не переусердствуйте. Один заход – и обратно в палату.

Возвращаясь, Михаил едва держался на ногах. Он сел на койку, вытер со лба пот и с горечью сказал:

– Не получится у меня ходить, как раньше… И дивизии своей я больше ничем не помогу…

Из-за спины, не поворачивая головы, вдруг раздался голос капитана, который почти все время лежал, отвернувшись к стене:

– Сможешь. Ты многое еще сможешь. Еще неделю назад ты и до окна-то не доходил. А сегодня прошел весь коридор. Немцы сломали тебе тело, но не дух. Про таких книги пишут. На таких, как ты, Россия всегда и держалась.

Михаил взглянул на него:

– А тебя, капитан… сломили?

– Наверное. Я… не хочу жить, – медленно, почти беззвучно сказал тот.

– Почему?

– В Москве. При эвакуации… погибли моя жена и дочь. Ей было двадцать три, дочке – три. Когда узнал, начал жечь фрицев, как дрова. За два года – двадцать шесть танков, четыре вражеских самолета, человек сорок пехоты. В последнем бою наш танк подбили. Я горел, но дрался. Уничтожил еще четыре «тигра». Думал – вот рванет БК, и к девочкам уйду. Но меня вытащили. И теперь я здесь. А мог бы быть с ними.

Повисла тишина.

– Тебя как звать, капитан?

– Петр.

– Слушай, Петь… тебе ведь всего двадцать семь. Рановато тебе на тот свет. Представь, если каждый будет думать как ты – кто страну восстанавливать будет? Кто детей учить? Ты ведь герой, Петр. На таких, как ты, равняться должны. И к слову, если бы я был писателем, книгу бы про тебя написал. Только вот концовку какую придумать? «Умер сам – нарочно»? Нет, брат, так не пойдет. Живи. Мы Родине нужны – живыми.

Петр долго молчал. А потом, впервые за все время, повернулся к палате. Его глаза были влажны.

Прошла неделя. Михаил уже делал по два круга по коридору. И однажды, вернувшись, увидел, как капитан Бородин собирает вещи.

– Петь, ты куда?

– Меня выписали.

– Правда? – Михаил встал с кровати.

Петр подошел ближе.

– Хотел тебя поблагодарить. За то, что открыл мне глаза. За то, что вернул меня к жизни. Я учитель русского и литературы, если что. Но не об этом сейчас. Я иду обратно – на фронт. Даю тебе слово офицера: искать смерти не стану. Но и жалеть себя не буду. А если останусь жив… Приглашаю тебя в гости. Вот, держи – мой адрес. Вторая Мещанская, Москва.

Михаил убрал клочок бумаги в карман. Проводил Петра до самой двери. Они обнялись – крепко, по-мужски.

Через пару дней выписали и Алексея. Перед уходом он сжал Михаилу руку:

– Пиши. Обязательно пиши. Не теряйся.

– Обещаю.

А в палате снова стало тише. Но на душе у Михаила было уже не пусто – тепло. Он знал, что кто-то снова идет в бой. Что не зря он жив. Что он – нужен. И сам он еще многое сделает.

Глава восьмая

До свидания, госпиталь

Зима 1943–1944 годов стала для Михаила самой долгой в жизни. Она будто застыла – не по календарю, а по ощущению. И все же, день за днем, неделя за неделей, она проходила. Сначала незаметно, потом – с первыми признаками весны. Солнце с каждым утром поднималось выше и, казалось, проникало даже сквозь стены госпиталя, прогревая замерзшую землю и души. Михаил особенно любил наблюдать за ручейками – днем они весело бежали куда-то по дорожкам, а ночью замирали, превращаясь в хрупкий лед.

К марту Михаил уже уверенно ходил с тростью. И однажды, когда снег окончательно растаял, а ручьи исчезли, его вызвал к себе Серафим Иванович.

– Проходите, молодой человек, садитесь, – предложил главврач, как всегда сдержанно. – Вижу, вам у нас уже тесно и… скучно. Что ж, я готов вас выписать и направить в восстановительный дом отдыха. Пробудете там пару недель. Непосредственно на месте работает комиссия – она и решит, можно