Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

двадцати. Она просачивалась снизу двери, слабая, но невероятно живая в этой могильной тьме. Надежда, острая и болезненная, кольнула сильнее осколка. Он не один! В помещении есть другие!

– Т-товарищи? – выдохнул он, голос – шелест сухих листьев. – Очнитесь!..

Тишина. Густая, звенящая, мертвая. Он начал ползти, цепляясь локтями и волоча непослушное тело по скользкой плите, к ближайшему темному силуэту. Рука наткнулась на сапог. Холодный. Неподвижный. Потом – на рукав шинели. Ткань грубая, влажная. Пальцы скользнули выше – к лицу. Кожа… восковая, холодная, как сама плита. Михаил отдернул руку, будто обжегся. Мертвый.

Ужас, холодный и тошнотворный, сдавил горло. Он огляделся, глаза постепенно привыкали к темноте. Повсюду – неподвижные тени. Тела. Десятки тел, уложенные вплотную друг к другу на каменных полках. Морг. Он был в морге. Его, живого, принесли в яму для мертвецов.

– Господи… – хрип вырвался из пересохшего горла. Не молитва, а стон отчаяния. Он не был набожен. Война выжгла веру, как напалмом. Но сейчас, перед лицом ледяного небытия, слова сами полились наружу, шепотом, прерываемым болью: – Прости… и помилуй… Отрекся… Знаю… Наказал… Принимаю… Посмотри… Ничтожен… Клянусь… всем святым… всем дорогим… Не отрекусь… Ни за что!.. Никогда!.. Помоги… Помоги, Господи!..

Мольба смешалась с рыданиями. Слезы жгли щеки. Он снова уткнулся лицом в холодный камень, чувствуя, как силы покидают его вместе с кровью. Умру здесь. Среди них. Неизвестным. Заживо похороненным…

Но тот узкий луч света манил. Как последний шанс. Как маяк. Набрав остатки воли, Михаил пополз. Каждый сантиметр – пытка. Каждое движение бедра – новый виток агонии. Он кусал губу до крови, чтобы не закричать, полз, цепляясь ногтями за стыки плит, оставляя кровавый след. Добрался. Дверь. Свет щелочкой. Изо всех сил он забил в дерево кулаком, заскреб ногтями.

– Товарищи… – его голос был едва слышен даже ему самому, – …откройте… Я же жив… Умоляю… Услышьте…

Тишина. Отчаяние накрыло с головой. Он прижал лоб к холодному полу у порога. Конец.

Внезапно – скрежет засова. Дверь распахнулась. Ослепительный свет ворвался в темноту, заставив зажмуриться. На пороге стояли двое санитаров, сгорбившись под ношей носилок. Их лица, усталые и потные, исказились от шока.

– Боже мой! – вырвалось у одного, молодого, с испуганными глазами. – Он жив! Срочно в операционную!

Они бросили носилки с телом, которое несли. Руки подхватили Михаила под мышки. Боль пронзила тело белым светом, он вскрикнул. Его волокли по длинному коридору, освещенному тусклыми лампочками. Запахи сменились – теперь это был резкий дух хлорки, лекарств и горячего металла. Крики, стоны, быстрые шаги… Жизнь.

Через минуту он лежал на жестком столе под ярким, режущим глаза светом операционной лампы. Мир плыл. Фигура в белом халате, залитом чужой кровью, снимала перчатки.

– Положите его на стол, – голос хирурга был усталым, без интонаций. Он подошел, быстрым движением разрезал грязную, пропитанную кровью гимнастерку и брюки на раненом бедре. Взгляд скользнул по страшной ране – рваной, глубокой, с торчащими осколками кости и чернеющей в глубине мертвой тканью. Хирург – Александр Иванович – поморщился.

– Осколочное. Тазобедренный сустав разворочен. Полтаза нет. – Он констатировал холодно, как погоду. – Несовместимо с жизнью. Оперировать не стану. Пустая трата времени и лекарств. Помочь уже не сможем. Потеря крови критическая. Через два часа наступление – лекарства нужнее будут. Нет. Даже не уговаривайте.

Его вердикт прозвучал как приговор. Михаил услышал его сквозь нарастающий звон в ушах. Конец. Все зря…

– Доктор! – голос молодого санитара, того самого, что нашел его, дрожал, но звучал твердо. – Но надо хотя бы попытаться! Он же живой человек! Что же нам его, как облезлого пса выкинуть? Или закопать заживо? Так не пойдет! Или вы, Александр Иванович, сделаете операцию и дадите шанс парню, пусть один из тысячи, или я вынужден буду доложить об этом инциденте вышестоящему начальству!

Тишина в операционной повисла густая. Хирург посмотрел на санитара, потом на бледное, залитое потом лицо лейтенанта, в глазах которого еще теплилась искра.

– Хорошо, – вдруг резко сказал хирург, срывая с головы шапочку. – Будь по-вашему. Только где мне взять столько крови? Он – пустой сосуд!

– Берите у нас! – хором ответили санитары.

– Моя группа, – сказал молодой санитар, шагнув вперед. – Проверьте. Берите сколько нужно.

Александр Иванович кивнул медсестре. Игла вонзилась в руку санитара. Алая струйка побежала по трубке. Михаил видел это сквозь пелену накатывающей тьмы. Последнее, что он почувствовал перед погружением в бездну, – это жгучий укол в руку и слабый, далекий голос хирурга:

– Эфир! Резать!

Яркий свет операционной лампы расплылся и погас. Его поглотил холодный, беззвездный мрак. Но теперь в этом мраке была тонкая алая нить. Нить чужой крови. Нить жизни.

Глава шестая

Вернувшийся с того света

Из операционной Михаила перевезли в общую палату. Теперь все зависело от его собственного организма – от силы его духа и воли к жизни. Пять с половиной суток он провел без сознания, словно тонул в глубоком сне, и лишь на шестой день приоткрыл глаза:

– Пить… пить… – еле слышно прошептал он.

– Сейчас, брат, – отозвался раненый с землистым лицом и светлыми, почти прозрачными глазами. Он аккуратно поднес к губам Михаила кружку с водой. Тот сделал всего два глотка – и снова провалился в забытье.

Он был слаб, почти невесом. Вся неделя прошла как в полусне. Но сны эти были… добрые. Мирные. То он видел себя мальчишкой – как шалил в школе, как дразнил девочек, дергал их за косички. А потом – подростком, впервые влюбленным. Правда, любовь эта так и не успела расцвести: вскоре Миша уехал в училище, где его и настигла война.

Спустя неделю он вновь открыл глаза. За окном солнечный луч лениво скользил по верхушке березы, усыпанной осенней листвой. Листья, еще влажные после ночной прохлады, тянулись к теплу, но один за другим осыпались вниз.

– Картина жизни, – подумал Миша.

Приподнявшись на подушке, он спросил:

– Где я?

К кровати подошел тот же солдат.

– В госпитале ты, брат. В нашей палате уже две недели.

– А сегодня какое?

– Двадцать пятое сентября.

– Вот это да… Последнее, что помню, – бой за Славянку. Мы почти отбили их, но потом налетела авиация… И все.

– Ты как, живой?

– Вроде бы. А ты кто?

– Алексей. А ты, лейтенант?

– Михаил. Очень приятно, Леш. Только дай я еще немного подремлю… устал, – вымолвил Михаил и снова уснул.

Когда он открыл глаза в следующий раз, у кровати стояли четверо: главный врач госпиталя, хирург, делавший операцию, и два санитара.

– Что ж, Александр Иванович, случай уникальный, – говорил врач. – Лейтенанта почти похоронили, а он – жив. И, судя по всему, останется жить.

– Только вот на фронт уже не вернется, – добавил хирург.

– Как это – не вернусь? – встревожился Михаил. – Я больше не смогу воевать?

Серафим Иванович, главный врач, посмотрел на него внимательно и сказал спокойно, но твердо:

– Молодой человек, вы благодарите Бога, Александра Ивановича – хирурга,