Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

Миша помолчал, глядя на язычки пламени в печи. Потом поднял глаза на отца, и в них горела новая решимость:

– Вот там-то, пап, в том лесу… я и понял. Понял, кем хочу стать.

– И кем же? – спросил Кузьма Михайлович, хотя, казалось, уже знал ответ.

– Военным, – четко произнес сын.

Тишина повисла в горнице. Агриппина Алексеевна ахнула и опустилась на лавку:

– Сынок! Да как же так? Хозяйство… Отец один… Глянь, дел-то невпроворот!

– Ладно, Агриппин, – спокойно, но твердо остановил ее муж. – Решение Мишкино – правильное. Мужик он. Значит, долг его – Родину защищать. – Он посмотрел на сына. В глазах ветерана, прошедшего горнило Первой мировой, где он оставил три пальца на ноге и четверть желудка, читалась и суровая правда, и глубокая поддержка. – Тяжелая стезя, Миш. Достойная, но тяжелая. Помни: это не просто ремесло. Это – призвание.

Осенью 1940 года Михаил Снигирёв переступил порог райвоенкомата. Прошение было кратким и ясным: направить в военное училище. Комиссар, окинув крепкого парня оценивающим взглядом, предложил:

– Тульское артиллерийское. Как тебе?

Михаил ответил не задумываясь:

– Согласен.

Новость, принесенная домой, вызвала смешанные чувства. Гордость отца была очевидна, но в его словах звучала и тревога:

– Выбор твой, сынок, я одобряю. Да вот только… в Европе тучи сгущаются. Немец рыщет у самых границ. Чую, снова схлестнемся. И сила у них нынче… не та, что в нашу войну. – Он помолчал. – Но идти на фронт зеленым юнцом – гибель. Лучше уж с умом, подготовленным. Так что мой наказ: раз решил – действуй! Езжай. Учись. А мы с матерью как-нибудь… Три бабы в доме – тоже сила. – Он хлопнул сына по плечу, стараясь скрыть груз предчувствий.

Весной 1941 года курсант Снигирёв вступил под своды Тульского артиллерийского училища – кузницы кадров, чья история, от Оружейной школы 1869 года до современных курсов, дышала традициями. Суровый распорядок, стрижка под ноль, безупречная выправка – все это стало его новой жизнью. Он схватывал науку на лету, жадно впитывая каждое слово преподавателя, засиживаясь допоздна над конспектами. Его первое письмо домой дышало юношеским задором и уверенностью: «Дорогие родители! Здесь отлично! Ребята хорошие, со всей страны. Кормят – за уши не оттянешь! Уж на два кило потяжелел. Голову, правда, обрили – зато удобно, не чешешься по утрам. Очень вас люблю! Ваш курсант Михаил».

Но мирное течение учебы было недолгим. Теплым, казалось бы, безмятежным утром 22 июня 1941 года их подняли по тревоге и выстроили на плацу. Напряжение висело в воздухе. Появился сам начальник училища, человек, чье появление на построении было событием из ряда вон. Лицо его было каменным, челюсти сжаты. В руке – листок бумаги.

– Курсанты! – его голос, обычно громкий, сейчас звучал сдавленно, но каждое слово било, как молот. – Сегодня… в четыре часа утра… без объявления войны… германские войска атаковали наши границы… – Он продолжал цитировать страшное сообщение, говоря о вероломстве, о нарушенном пакте. – …Продолжаем занятия. До особого распоряжения.

«Отец… – пронеслось в голове у Михаила. – Отец был прав…»

Учеба превратилась в испытание. Мысли рвались на фронт. Каждого курсанта грызла мысль: «Сидим тут, пока другие кровь проливают!» Они еще не понимали, что армии отчаянно нужны не только солдаты, но и грамотные командиры. Их долг теперь – учиться. Учиться вопреки всему.

Удар обрушился осенью. Весть о том, что Калуга пала, что враг топчет его родной дом, ударила, как нож в сердце. «Как?!– кричало внутри.– Пока мы тут, враг ест из наших мисок? Спит на наших койках?» Запрет на переписку с оккупированных территорий стал последней каплей. Юношеская ярость, смешанная с беспомощностью, выплеснулась в рапорт с просьбой о переводе в пехоту и отправке на передовую.

Рапорт лег на стол начальника училища. Полковник вызвал Снигирёва.

– Что, сынок? – спросил он без предисловий, изучающе глядя на курсанта. – Нервы сдали? Пороху захотелось по-настоящему понюхать?

Михаил молчал, сжимая кулаки.

– Поверь, свое еще нанюхаешь, – продолжал полковник. Его голос был усталым. – Думаешь, я не рвусь туда? Рвусь! Мою землю топчут! А я… сижу. – Он резко встал и подошел к окну. – Но мы с тобой не мальчишки. Приказ есть приказ. Калугу отобьют. Родные твои будут живы. Верю. – Он повернулся. – Пехота – не выход. Слыхал поговорку: «Артиллерия – бог войны»? Стань этим богом! Пусть враг запомнит навсегда силу русского огня! Пусть знает – наша Родина им не по зубам! Курс ускоряем. Терпение, сынок. Твой час еще придет.

Михаил вышел, обуреваемый противоречиями. Разум говорил, что полковник прав. Но сердце рвалось в Калугу, к своим. Прошел еще тягостный месяц. На построении объявили: немцы у стен Москвы. Курсанты замерли в ожидании: вот-вот прозвучит приказ – и они бросятся на защиту столицы. Но приказа не последовало. Надежду на Сибирь бросили в бой другие.

Глава вторая

Дежурство: огни и тени Москвы

Осень 1941 года в Москве дышала гарью и страхом. С наступлением сумерек небо над столицей оживало зловещим гулом – немецкие бомбардировщики шли волна за волной. Фашисты не просто разрушали город: они пытались стереть его с лица земли огнем, осыпая крыши «зажигалками» – адскими металлическими капсулами, вспыхивающими белым, пожирающим пламенем.

На плоской кровле дома № 14 по 2-й Мещанской, прижавшись к кирпичной трубе, стояли в легких платьицах две девушки, казавшиеся совсем юными на фоне огромного, тревожного неба. Вера Белкина и Оля Стрельцова. Дома они лгали о дополнительных занятиях. Здесь же, на высоте, под вой сирен и грохот зениток, они вели свою войну – войну с огнем.

– Вер, – голос Ольги дрожал, но не от холода. – Брата сегодня проводили… На фронт. Теперь мы с мамой вдвоем. Представляешь, как она взъярится, если узнает, что я тут, на крыше, а не в бомбоубежище?

Вера, не отрывая взгляда от темнеющего неба, кивнула:

– Папа твой писал?

– Второе письмо пришло, – Оля сжала в кармане смятый листок. – Пишет… что дерутся насмерть.

– А моего папу «забронировали». На оборонный завод перевели. – Вера постаралась, чтобы в голосе не прозвучало ни гордости, ни стыда.

Вдруг Оля вздрогнула, резко толкнула подругу локтем:

– Вера! Смотри! Летит! Готова?

– Готова! – Вера вцепилась в длинные щипцы, похожие на гигантские ухваты.

Тишину разорвал отчаянный крик Ольги:

– Чухнины! Да что же вы?! Свет не тушите! Тушите свет! Свет тушите!!!

Но было поздно. Над головой послышался зловещий, нарастающий свист, переходящий в вой.

– Сыпятся! – прошептала Вера, и в ее голосе впервые прозвучал страх. – Гадости эти не жалеют для нас… Бери правую часть, я левую! Видишь? Вон, у водосточной трубы!

– Вижу! – Вера рванулась вперед. Ловким движением она подцепила щипцами шипящую, ослепительно белую «зажигалку» и швырнула ее вниз, во двор. Металл звякнул о булыжник, пламя захлебнулось в песке. – Улетела!

Ольга прислонилась к трубе,