До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– Но там же неудобно, – возразила ему.

– Ты меня уже не боишься? – с притворным удивлением спросил он.

Я засмеялась:

– Могу на всякий случай под подушку скалку положить.

– Нет уж, – усмехнулся он, – лучше по этикету, чем этой штукой по спине.

Подхватив протянутую мной подушку, Михаил направился к двери, у самого порога обернулся с обезоруживающей улыбкой и сказал:

– Спокойной ночи, лисичка со скалочкой.

Ночь спокойной не получилась. Нахлынули воспоминания.

С детства я росла в атмосфере любви. Мне её так не хватало сейчас, когда война выбила почву из-под ног. Кто-то скажет: какая любовь, когда Родина в огне? А если душа в огне? Если ей одной не справиться с нахлынувшим горем, которое одним разом лишила меня всего?

Мои родители были военными хирургами. Вернее, хирургом был отец, а мама – операционной сестрой. С тех пор как наш дом разбомбили, я постоянно была при них, кочуя по железной дороге. Профессию медсестры освоила в санитарном поезде. Уколы училась делать без муляжей, на «живом материале». Поначалу это были пожилые солдаты (в моем представлении тогда «пожилой» – это где-то около тридцати пяти), молодые же недовольно морщились: «Ты к нам лучше без шприцов приходи». Перевязки я делала медленно: осторожно отдирала пропитанные кровью бинты и, подражая санитарке бабе Даше, уговаривала: «Потерпи, миленький, ещё немного осталось». С подачи одного языкастого ефрейтора меня так и прозвали – «миленькая».

А помогать при операциях мне не разрешалось из-за большой впечатлительности. Меня однажды даже валерианкой пришлось отпаивать после того, как я бинтовала сильно обгоревшего танкиста. От отца мне тогда здорово досталось. Отчитал по-военному. «Раненым, – сказал, – твои слезы не нужны, им и так тяжко. Нужна твоя улыбка, радость и тепло. Захочешь поплакать – лучше пой, иначе – ссажу с поезда».

И я пела тихонько. Когда подкатывал комок к горлу, ссылалась на песню, больно, мол, жалостливая. А как можно остаться равнодушной, когда представишь, что вернется домой молодой безрукий инвалид…

Определенно, я не обладала родительским хладнокровием и умением подчинять свои чувства работе. И в кого только такая сентиментальная уродилась?

Как бы тяжело ни приходилось, но мы были вместе, всей семьей – редкое на войне счастье. А потом этот налет… (Я до сих пор закрываю руками уши, чтобы не слышать страшный гул тяжелых самолетов, груженных смертью.) Прямое попадание в операционный вагон… Я в это время была на станции. Когда вернулась – ноги подкосились, и я рухнула на колени. Отец проводил срочную операцию, мама была с ним.

Мама умерла не сразу. Она просила оставить её здесь, чтобы похоронить рядом с отцом. Я тоже осталась и больше никуда не уехала. Дома у меня уже не было, а в этом городке, по счастью, жила моя тётка. Правда, седьмая вода на киселе, а всё же родная душа. Вот и прибилась я к ней, пока её сыновья воевали. Мне чудом посчастливилось избежать немецкого рабства. Тёткин мнимый туберкулез спасал меня и от отправки в Германию, и от нежелательных квартирантов. Волшебные слова «у нас в доме больной туберкулезом» – моментально отваживали нежданных гостей. Но тётка недавно умерла, и я осталась совсем одна.

Когда погибли родители, в моем сердце горела ненависть ко всем, кто говорит по-немецки. Но в какой-то момент мне стало трудно с ней жить.

Помню, мама мне с детства твердила: «Дочка, будь солнышком для других, пусть от тебя идет свет и радость». А какое солнышко с ненавистью и злом? Какая от него радость? Сожжет всё вокруг и только-то.

Мне казалось, что вражья сила набросилась на нас, как дикая свора собак. Но вина-то лежит на их хозяевах, давших команду «фас!». Призвать бы к ответу всех этих «гитлеров» и «гиммлеров», тогда и их злые собаки успокоятся.

Война мне представлялась как мучительная болезнь, которой мы всё расплачиваемся за что-то страшное. Но за что? И как теперь быть?

Когда мама умирала, её последними словами было: «Не потеряй себя». И я изо всех сил старалась сохранить в себе то, что было дорого моим родителям. Как слабый зеленый росток пробивается сквозь асфальт, так и я старалась пройти сквозь страх и ужас настоящего, цепляясь за то хорошее, что ещё осталось в воспоминаниях от прежней жизни.

Вопреки всему во мне таился огромный неизрасходованный запас любви, как сжатая пружина, готовая распрямиться.

Промучившись со своими мыслями, я уснула только под утро. Глаза никак не открывались, даже когда кто-то ходил по дому, по-хозяйски заглядывая во все углы, спускался в подпол и выходил в огород. Окончательно я проснулась от нарочито громкого голоса:

– Всем домик хорош: здесь можно круговую оборону держать – все подступы простреливаются, и место для тайника есть, и скрытно уйти можно. Одна беда: хозяйку придется холодной водой отливать. Сама, похоже, не проснется.

Последние слова заставили меня одеться по-военному быстро. Выглянув из-за занавесочек, я увидела, как Михаил, заложив руки за спину, внимательно рассматривает настенные фотографии.

– Совершенно очевидно, что ты здесь недавно и на птичьих правах. Тут когда-то жили трое взрослых мужчин. У них наследства не осталось? – спросил он, потирая рукой щеку. – Побриться бы не мешало.

Я засуетилась, отыскивая всё, что нужно в этом случае. Пока он брился, я успела умыться, привести себя в порядок и даже переоделась понарядней.

За завтраком мой гость молчал, и я решила завязать разговор:

– Как спалось на новом месте? Не жестковато?

Он задумчиво ответил:

– Нормально. Я и на земле спал. Только до сих пор не пойму, кто мне капитулировал.

– ?!!

– Да белые флаги всю ночь перед глазами маячили. – Он поднял голову, и его глаза полыхнули озорным огнем. – С кружевами.

Заподозрив неладное, я метнулась в терраску. Так и есть: прямо над сундуком, где он спал, на веревочке мирно висели три белые штучки – полный комплект женского белья. Надо же так опростоволоситься в первый же день знакомства! Стащив и скомкав недосохшую одежду, торопливо запихала её в сундук и, розовея от смущения, вернулась.

Михаил спокойно попивал травяной чаек, аппетитно прихлебывая его из блюдечка по-купечески:

– Люблю, когда девушки краснеют, как помидорчик. Румянец тебе, определенно, к лицу, – заметив, что я и так «не в своей тарелке», «успокоил»: – Да ладно тебе, я и увидел-то их, когда головой чуть не задел.

Лучше бы он промолчал! Я-то рассчитывала, что он будет говорить со мной про положение на фронтах, ставить сверхсекретные задачи… А он? Он забавляется, как обыкновенный парень где-нибудь на деревенской гулянке,