Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

Пётр немедленно направил посыльный бот на сторожевые корабли с повелением усилить наблюдение, вахту в корзинах под клотиками менять каждые два часа.

…А на палубу всё лил и лил дождь. Он усиливал тягостное ощущение бессилия перед обстоятельствами, которые были сильнее самой большой необходимости. Пётр Алексеевич прекрасно понимал, что было бы совсем неплохо вопреки здравому смыслу вывести корабли в море и хотя бы попытаться отвлечь Ваттранга от финских берегов, помочь Апраксину с его галерным флотом прорваться на помощь Голицыну. Тогда и вся кампания пошла бы куда успешнее.

Но шаутбенахт просто не мог этого сделать. Неожиданная беда помешала такому замыслу. С самого начала похода корабельный флот под командованием Петра Михайлова преследовали неурядицы. В изначальном плане похода морской совет решил, что корабли будут сопровождать галерный флот, идя мористее вдоль берегов, но оказалось, что в назначенный срок Финский залив открылся ото льда только в прибрежной части, а идти ближе к берегу не позволяли здесь глубины. Вот тогда-то и было решено разделить корабельную и галерную эскадры, и кораблям выждать подходящее время в Ревеле. И тогда обнаружилось то, чего опасался Пётр: смешанные команды кораблей, где было много иностранцев, особенно в командном составе, никак не могли научиться работать слаженно и чётко. Часто матросы не понимали команд и делали что-то совсем другое или, плохо ещё обученные, просто не знали, как их выполнять. Учиться приходилось буквально на ходу, потому что, как любил говорить шаутбенахт, промедление было подобно смерти. Пётр срывал голос от крика, колотил провинившихся тростью, объяснял, показывал… Наконец, настал час после этого сумасшедшего труда всех команд, когда очередной заданный манёвр был выполнен вполне прилично. И тут оказалось, что всё это – и не беда вовсе, а так – попутные неурядицы. Гораздо хуже оказалось другое.

Долгое время была гонка в строительстве кораблей, в наборе команд, в первоначальном хотя бы обучении матросов. Постепенно отошла в сторону и стала как бы вторым планом важнейшая часть флотского быта: условия, в которых жили команды, и заботы о провианте. Условия были ужасными. Замученные почти круглосуточными учениями матросы ослабли, валились с ног, не высыпались толком. А тут совсем некстати пришло время Петровского поста. Пост достаточно строгий, мясопустный, что ещё более ослабляло людей, занятых тяжёлой физической работой. Главный провиантмейстер флота Александр Васильевич Кикин предвидел такую ситуацию, а потому загодя закупил на каждый корабль рыбную замену мясу: снетков – и солёных, и сушёных. Купил задёшево, купил гнилой товар. И вот эта-то испорченная рыбёшка победила почти весь русский флот. От дурного запаха и от ржавчины засольной отмахнулись, посчитали, что и так сойдёт, и снетки стали чуть ли не единственной едой. Хорошо хоть, что на галерный флот не попали снетки эти! А на кораблях сотни матросов маялись животом. Как потом записал Пётр, «без невелико 1000 человек заболело и службы лишилось…».

Воровство этого человека, закупившего тухлую дрянь вместо свежей рыбы и присвоившего себе разницу в цене (а сумма-то огромная – на весь флот закупка была!), больно ударило царя. Да и дело-то было не столько в воровстве. У Петра борьба с ним была беспощадной: уличённые тут же лишались своих постов, удалялись от двора, лишались земель и поместий, а кто-то, как, например, сибирский правитель князь Гагарин, лишался даже головы. Но Кикин-то, Кикин – это же совсем другое дело! Царь знал его с детства, Александр Васильевич был самым любимым его денщиком. И отношения с ним постепенно сложились не просто доверительные, но и чуть ли не родственные. По мере мужания Петра бывший денщик тоже менял занятия, выполнял разные поручения, но всегда оставался где-то поблизости.

Ах, Кикин! Не тебе ли, как послушный сын родителю, писал царь письма о своих делах, если находился где-то вдалеке? Не тебя ли в этих письмах ласково называл дедушкой? И в ответ получить вот такое предательство?! Назначенный главным провиантмейстером флота, Кикин постепенно стал заправским, главным мздоимцем, а сейчас, в особо важный момент, это обнаружилось в таком неприглядном виде! Конечно, Пётр немедленно лишил Александра Васильевича должности, но, памятуя прошлое и учитывая его возраст, окончательно уничтожать его не стал, надеясь на то, что тот исправит свои ошибки. Увы, при всей своей решительности, порой жестокости, при железной воле царь был наивным и порой даже сентиментальным человеком. Его расчёт на покаяние не оправдался. Озлобившийся Кикин стал в результате одним из главных лиц, всячески усиливавших раскол между Петром и Алексеем, между отцом и сыном, и позже тайно пытавшихся возвести Алексея на престол…

Но всё это будет несколько лет спустя. А сейчас, при первых же признаках болезни Пётр заменил его на должности провиантмейстера другим человеком, и велел выдавать матросам мясо. Ему напомнили про пост. Он и вообще-то не очень строго постам следовал, а в этот раз сказал, сурово насупившись:

– Господь служивых простит. Куда больший грех, если они свою службу справлять не смогут, отечество не смогут защищать!

Но было уже поздно, даже мясо не помогло. В полной беспомощности Пётр пожаловался в письме: «Когда бы шведов так кормить – зело изрядно б было, а нашим я не вотчим». И к моменту, когда шаутбенахт в который раз измерял палубу огромными шагами (взад-вперёд, взад-вперёд – как маятник, за часом час), русский новоиспечённый флот практически был полностью небоеспособен, не мог выйти в море по злой воле бывшего денщика… Одного человека! Впрочем, человека ли?

А дождь всё лил и лил бесконечно. Хотелось есть, но на всякий случай царь и добровольно изнурял себя голодом. А от этого на память приходили случаи, с хорошей, богатой едой связанные. И не только с богатой. Вспомнился такой же дождливый день несколько лет назад, когда ехал он на верфь один, с кучером. Белая в серых яблоках пара не шибко и не весело тащила за собой возок с царём. А с чего веселиться-то? Глинистая дорога раскисла, кони вязли, возок скользил на взгорках, а ехать было ещё далеко. Он тогда пожалел коней, решил дать им передышку, тем более что в серой пелене дождя сформировались несколько серых изб небольшой деревни. Остановились у крайней. Кучер, зная, как Пётр любит скрывать своё имя, постучал кнутовищем в дверь:

– Хозяин! Позволь проезжим отдохнуть!

Дверь открыла усталая, уже стареющая женщина, на лице которой будто колеи на размокшей дороге отпечатались следы перенесённых в жизни бед. Не удивилась и не проявила какого-то естественного в таких пустынных местах любопытства. Но и страха при виде незваных гостей не было в её глазах: она