Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

– Муж-то твой где?

– Нету мужа-то…

– Помер, что ли?

– Да нет, спаси, Господь. Царь его забрал.

– И куда забрал?

– Корабли строить. Всех плотников забрали.

– А деревня ваша как называется?

– Негодяево.

Пётр фыркнул:

– Это что за негодяи здесь жили, что деревню даже так назвали?

Женщина покачала головой:

– Негодяев у нас спокон веку не было. Другое было. Это давно уже, сто лет прошло почти, когда великая смута была. Тогда ополчение собирали против поляков и русских изменников, чтобы, значит, нашего русского царя выбрать, а не польского. Тогда народ собрался, деревня о те времена большая была, стали судить-рядить: идти или не идти. Были люди – говорили, что годить надо, посмотреть, на чьей стороне сила. А вот Федька, его ещё Ухарем звали, вышел вперёд и сказал:

– Не годить надо, а в ополчение иттить!

С той поры прозвали его Ухарь-Негодяй, а деревню, что раньше Постылихой была, стали называть Негодяево. Я и сама Ухарева…

…Насмешила тогда его эта история. Подумал о том, как иногда самые благие вещи оборачиваются плохой стороной. А ещё о том, что не мешало бы не забыть дать деревне другое имя, более подходящее, не двусмысленное. Скажем, – Нежданное… А что? В самом деле – неожиданно ведь в деревеньку заехали, и жители тут долго не ждали, когда отечеству на помощь идти нужно было…

Попросил хозяйку что-нибудь перекусить. Та смутилась:

– Да неужто я стол не накрыла бы гостям, если б было что поставить!

Пётр улыбнулся:

– А мы люди простые, мы и кусочку хлеба бы обрадовались.

Женщина встрепенулась:

– Ой, хлеб-то есть, квасу немножко, маслица деревянного пара ложек осталась… Я ж не думала, что вы это есть будете. Так я вам мурцовку сделаю.

– Мурцовку? Не слыхал.

– А её ещё мурзовкой называют, тоже не слышали? Я сейчас, это быстро.

Уже через пару минут на столе стояла деревянная миска, в которую хозяйка накрошила хлеб, бросила туда же крупно порезанные лук и огурец, растолкла в ступе корешок хрена, распространивший по избе острый запах, посолила, добавила ложку масла лампадного, перемешала и залила туда же кружку кваса. Ложки подала новые, только недавно вырезанные из липовой баклуши:

– Кушайте на здоровьице, богу помолясь!

Что произошло тогда, Пётр не смог бы ответить и много лет спустя. То ли приветливость хозяйки, то ли тепло избы подействовали, то ли, действительно, голод подступил, но мурцовка была съедена в одно мгновение. В тот момент он твёрдо знал, что ничего вкуснее есть ему не приходилось. Пётр отодвинулся, вытирая усы большим платком:

– Ну, порадовала душу, хозяюшка!

Положил на стол монету. Женщина не взяла:

– Не по-людски получится. Вы – гости.

– Тогда спасибо, бог тебе в помощь.

…История эта имела продолжение. Уже вернувшись, Пётр как-то вспомнил свою поездку и велел приготовить мурцовку. Повар послушно склонился, но через некоторое время вернулся с виноватым видом:

– Все записи перерыл, не нашёл такого блюда!

Пётр усмехнулся:

– Поди на конюшню, где пара в яблоках стоит. При ней кучер. Так вот пусть отвезёт в ту деревню, где мурцовкой угощали. Вот тебе кошель с деньгами, отдашь его хозяйке, мол, покупаешь способ приготовления.

Повар отправился тотчас же, добрался благополучно, узнал всё про мурцовку. Не удержался, правда, сказал-таки:

– Ты хоть знаешь, кто у тебя в гостях был? Сам царь!

Женщина не поверила:

– Грех неправду говорить. Какой же он царь, когда ни золотинки на нём нет, да и одёжа старенькая, сукно на кафтане потёртое…

– Зато платит тебе по-царски! Избу новую можешь поставить!

Вернувшись, повар тут же приготовил мурцовку да со своими придумками. Так и стала появляться мурцовка-мурзовка на царском столе время от времени.

А сейчас… Что за жизнь пошла! Даже о такой простой штуке царь размечтался!

…Дни шли за днями. Ничего не происходило. Всё так же накатывались невысокие волны, всё так же пронзительно кричали чайки, сообщая, видно, товаркам о том, что можно поживиться салакой из небольшого косячка. Покричав и исполнив свой долг, они переставали кружить над водой и бросались вниз, в волны, выхватывая с небольшой глубины рыбёшку. Пётр подолгу вынужденно смотрел на это действо стремительной охоты и сам не замечал, как постепенно охватывает его азарт: заметить, налететь, схватить… Ах, как же томительно было ждать вестей от Апраксина, с финских берегов! Он, конечно, находил непрерывно себе занятия: писал письма и оставлял записи в своём дневнике-журнале, становился к токарному станку, который всегда брал с собой, и точил всякие безделушки… Любое ремесло привлекало его, скорее, не тем, что в результате работы рождалась какая-то нужная вещь, а самим процессом рождения этой вещи. Из корявой чурки постепенно проявлялась изящная точёная чаша. Какая бы она ни была, она всегда прекрасна, потому что твои руки держали её, твоё дыхание её касалось, ещё в заготовке ты увидел в ней красоту, как в незаметной красивой женщине, и шаг за шагом приручал её к себе, передавал ей свою душу…

А чайки бесконечно охотились. От этой бесконечности и однообразия нахлынувший было азарт проходил. Нет, такой бессмысленный, безмозглый соперник ему не нравился. Рыбка ничем чайке ответить не может, она сдаётся обстоятельствам, служит кормом чайкам и выживает лишь своим множеством. Человек не может и не должен быть таким покорным. Если ему не терпится померяться силами, то и соперника он должен выбирать себе по плечу.

Вспомнилась медвежья забава из далёкого детства. Смутно всплыл в памяти ужас при виде вздыбившегося огромного зверя. Особенно поразило Петра, совсем ещё малыша, то, что человек, вышедший на поединок, был вооружён не копьём, не рожном, не протазаном, не ножом даже, а обыкновенными крестьянскими вилами, которыми мечут стога. Ведь они не железные, а деревянные, с сухими, упругими, острыми корнями-остриями, и всем своим видом напоминают о том, что в каждое мгновение могут сломаться от удара мощной лапы…

Эх, пожил бы отец подольше, тогда, может быть, и страсть к охоте передалась бы по наследству. Алексей Михайлович охотником был знаменитым. Вот ему-то умение во всех видах охоты передал дед, Михаил Фёдорович. Когда его сын подрос и увлёкся соколиной охотой, Михаил Фёдорович, пристрастившийся к ней ещё в Костроме и уже большой её знаток, стал непременно участвовать в попытках сына, чтобы пример ему показать, обучить наглядно. Надо сказать, что это ему удалось, и сын постепенно превзошёл отца в мастерстве. И не только, кстати. Он всю дворцовую охоту перестроил, составил целый свод законов,