Гишпанская затея или История Юноны и Авось - Николай Сергиевский

– Я с вами здесь.

– И вы поможете мне быть терпеливым?

– Вы в этом сомневаетесь?

Ему неудержимо захотелось ее расцеловать.

Вернувшись вечером к себе в каюту, Резанов достал дневник, собрался с мыслями и стал писать:

«Ясно, она ждет от меня вполне определенных слов. Должен ли я, могу ли я сказать их ей? Судьба не даром свела нас с разных концов земли. По-видимому я пробудил в ней чувство похожее на любовь. Меня все больше влечет к ней. Ее красота, молодость, живость меня чаруют, судят мою страсть. Ее честолюбие, стремления далеко за пределы тесных рамок, судьбою ей отведенных, созвучны моему характеру. Она должна принадлежать мне. Она будет мне верной помощницей. При теперешних условиях Русская Америка существовать не может. Нужно создать новые. С поддержкой Кончи, я это сделаю. Я воссоздам Русскую Америку на других грандиозных началах».

Заперев дневник в ящик стола, Резанов принялся за письмо Румянцеву.

«Зная меня, ваше сиятельство, посмеетесь, ежели я скажу, что моими преуспеяниями здесь я обязан прекрасному полу», между прочим, замечал он шутливо. Но это так. В том же шутливом тоне он мельком говорил о некоей великой «гишпанской затее», засевшей у него в голове со времени приезда в Калифорнию, которую он возмечтал разрешить во славу России при помощи того же «прекрасного пола». Под этой «гишпанской затеей» он, очевидно, разумел план, высказанный им Конче во время прогулки по заливу, о превращении Калифорнии в русскую державу под названием «Новая Россия».

Итак, в принципе вопрос о браке с Кончей был решен в положительном смысле, и все ближайшие дни Резанов находился под впечатлением этого решения, был мил со всеми, улыбка то и дело бродила на его лице, на корабле впервые стал слышен его смех. Но это продолжалось три-четыре дня. Пошла четвертая неделя его пребывания в Сан-Франциско, а дело не двигалось. Он знал от Кончи, что отцы одолели губернатора. Приезжая со всех концов Калифорнии, даже из самых отдаленных миссий, они жаловались на нужды миссий, на жестокость правительства, оставляющего их нужды без внимания, умоляли разрешить им воспользоваться исключительным случаем получить нужные товары с русского судна, ниспосланного Провидением, в обмен на излишки их продуктов, которых им некуда девать. Одолели губернатора и сеньоры с сеньоритами, жалуясь, что они обносились, что им негде купить обновок, нечем освежить старые платья, что мужья и женихи перестают их любить и начинают изменять, и требовали, чтобы губернатор разрешил им купить у Резанова его мануфактуру и галантерею. От всех этих приставаний подагра старика так расходилась, что он в конце концов слег и приказал никого к себе не пускать. Конче было жаль старика, но внутренне она торжествовала: она хорошо заварила кашу.

Потом отцы вдруг исчезли, и причина этого легко объяснилась. В президио проник слух, что между испанским и английским флотом произошла решительная битва у мыса Трафальгара на юго-западном берегу Испании, где английский адмирал Нельсон нанес полное поражение соединенному франко-испанскому флоту, что Россия готовится присоединиться к Англии и что в виду этого из мексиканского порта Сан-Блаз послан в Сан-Франциско испанский фрегат с приказом схватить «Юнону» и объявить ее вместе с грузом товаров военным призом. Для монахов это было бы, конечно, наиудобнейшим разрешением вопроса. Все это было работой какой-то враждебной России подпольной руки.

Только что Резанов узнал обо всех этих слухах, приехав пить утренний шоколад в президио, как прискакал к нему с «Юноны» бледный от страха Иван с сообщением, что на корабле вспыхнул бунт. Резанов поскакал обратно на судно. Хвостов доложил, что люди неожиданно вышли из повиновения и собираются скопом покинуть «Юнону».

– Что за причина?

– Да по-видимому проник сюда слух, что идет гишпанский фрегат, чтоб схватить «Юнону».

– Тогда все понятно. Велите высвистать людей наверх.

Когда команда собралась, Резанов, злой и мрачный, обдал людей синим холодом своих глаз и, обращаясь сначала к русским промышленникам, сказал, отчеканивая каждое слово:

– Слухи о гишпанском фрегате – глупая сплетня. Ежели кто-нибудь осмелится покинуть корабль, гишпанские власти немедленно схватят того и вышлют в Россию. Там его ждет ссылка на вечное поселение в Сибири или Русской Америке.

То же он сказал алеутам на их языке и американским матросам – по-английски. Вслед затем он открыл суд, обнаружил четырех подстрекателей, трех американцев одного пруссака, и по указу его величества вынес им приговор: двадцать ударов плетьми каждому и заключение на хлеб и на воду на одном из уединенных островов залива впредь до ухода «Юноны» в обратный путь. В присутствии всей команды виновные были обнажены до пояса, привязаны поочередно к фок-мачте и наказаны. Затем на них надели наручники и заперли в трюме впредь до отправки их на остров с согласия губернатора. Разозленный всем этим происшествием, Резанов пошел осматривать судно. Всюду он обнаружил грязь и упадок дисциплины, как результат того, что лейтенанты с Д'Вольфом распустили команду, проводя все время на берегу. Жилая палуба давно не убиралась и в ней стояла вонь. Бак утопал в грязи. Снасти валялись неприбранными. Непросушенные и кое-как сваленные в кучи паруса гнили.

Резанов дал гонку лейтенантам и Д'Вольфу.

– Возмутительно, судари. Всюду мерзость запустения и полный развал дисциплины. Виноваты во всем вы, включая сегодняшний бунт. Только и делаете, что бражничаете в гарнизонном собрании. Потрудитесь подтянуть команду и привести судно в полный порядок. До этого – никаких отлучек на берег. И объявите людям, что в случае новых волнений команде будет наполовину сокращен паек и все поголовно будут подвергнуты телесному наказанию. Разойтись по местам и приступить к работе. Повернувшись, чтоб идти к себе, Резанов вдруг увидал груду распластанных птиц и тюленьих кож, сушившихся на солнце на люках, распространяя отчаянное зловоние.

– Это еще что за гадость? – крикнул он.

– Образцы местных птиц, собранных доктором Лангсдорфом для набивки чучел, – сухо объяснил Хвостов.

– Вон сейчас же, за борт!

Хвостов передал приказ одному из алеутов. Тот взялся за птиц, как вдруг раздался вопль Лангсдорфа.

– Пожалуйста, не надо!

Он бросился к алеуту. Тот остановился.

– Вон, за борт, сказано тебе, – крикнул опять Резанов. – Распустить такое зловоние! Сколько раз я вам говорил, доктор: никаких коллекционирования, пока наше положение не выяснится. Что вы ребенок, что не понимаете неприличия ваших экскурсий при данном положении вещей?

– Но, обер-каммерхерр фон Резанов, начал немец, бледнея от обиды, – у меня имеется письменный договор, в силу которого мне предоставлено право преследовать…

– Опять вы за свое! – махнул Резанов рукой. – Ну, раз вы не можете меня понять