Гишпанская затея или История Юноны и Авось - Николай Сергиевский

сделанные трясучие двуколки, в которых сидели отцы из равных миссий в коричневых сутанах. Товары «Юноны» разбередили нужду монахов в сельскохозяйственных инструментах и орудиях, ропот их возрастал. Боясь, что слухи о волнениях в миссиях дойдут до столицы Мексики, губернатор пригласил представителей нескольких миссий приехать к нему в этот день после дневной сиесты, чтобы успокоить их. Оставляя своих мулов под присмотром крепостных конюхов, отцы сходились у входа в приемную при покое губернатора в дальнем конце комендантского дома, ожидая его приезда.

Губернатор с комендантом вернулись домой в отличном настроении. Кивнув отцам, он прошел в свой покой. Комендант объявил им, что губернатор скоро их примет, немного отдохнув после поездки, и прошел к себе. Донна Игнация мирно похрапывала на своей половине. Конча ждала решения своей судьбы у себя в спальне.

Резанов нервно шагал по прохладной зале.

– А, синьор камареро! – приветливо улыбнулся комендант, входя в залу. – Как всегда, рад вас видеть. Но почему вы тут в таком одиночестве?

– Дамы отдыхают, синьор Аргвельо, а я поджидаю вас, чтобы поговорить по важному делу.

– Надеюсь, ничего неприятного?

– Вот, побеседуем…

– Весь к вашим услугам, синьор камареро. Прошу ко мне в кабинет.

Вошли, сели.

– Итак?

– Синьор Аргвельо, я пришел просить руки вашей дочери Марии де ля Концепчион…

Комендант отпрянул от стола.

– Я не ослышался, синьор камареро?

– Я понимаю ваше удивление, синьор Аргвельо. Но я люблю вашу дочь…

– Вы здесь так недавно!..

– Четвертую неделю. Срок предостаточный, чтоб человек, проживший не малую жизнь и повидавший свет, смог оценить совершенно исключительные достоинства такой исключительной девушки, как дочь ваша.

– Покорно благодарю, – склонился комендант. – Но я не понимаю… Я просто не могу освоить этого. Вы хотите увезти нашу любимую дочь на другой конец света, навеки разлучить с нами…

– Зачем же навеки, синьор Аргвельо? Она будет, конечно, приезжать навещать вас.

– Такие расстояния!

– Что ж расстояния! Мне, вероятно, придется время от времени приезжать на Аляску и подолгу жить там. А оттуда сюда – рукой подать. Смело могу сказать, на лицо все условия, чтобы наша дочь была счастлива. Я люблю ее искренно и глубоко, я обладаю хорошим состоянием и высоким положением. Ваша дочь будет принята при дворе. Ваше имя станет известно не только при русском дворе, но, естественно, и при дворе испанском. Наш брак будет иметь большое политическое значение. Он, может быть, поведет к скреплению навсегда уз России и Испании. Вникните во все это беспристрастно. Речь идет ведь не об обыкновенном браке. Такой случай в жизни вашей дочери исключителен, он может никогда не повториться.

– Ваше высокопревосходительство, я понимаю все это. Вы делаете мне большую честь. В глубине сердца я всегда таил мысль, что достойных женихов для моей дочери здесь нет. Не даром же она фаворита Калифорнии. Но, синьор камареро, как ни искренно я расположен к вам, как ни велика для меня честь вашего предложения, брак такой решительно невозможен. Я считаюсь здесь одним из столпов католической церкви. Меня даже прозвали «Эль Санто». Вся семья моя, включая дочь мою, – ревностные католики. Если я выдам за вас дочь, от нас ведь все отшатнутся, как от прокаженных. Для меня, всю жизнь верой и правдой служившего церкви, престолу и отечеству, такой удар на старости лет был бы не заслужен и слишком тяжел.

На глазах сурового воина навернулись слезы. Темное лицо его в глубоких складках сморщилось и сразу постарело.

– Но, дорогой мой синьор Аргвельо, почему же все это должно случиться?

– С точки зрения нашей церкви вы схизматик, синьор де Резанов, и этим все сказано.

– Синьор Аргвельо, разберемся. Я понимаю, вы глубоко религиозный человек, но ведь не фанатик же. Во-первых, выйдя за меня, ваша дочь не утратит своей веры. Правда, по законам нашей страны, она должна бы перейти в православие, но в исключительных случаях допускаются изъятия из этого общего закона. И я совершенно уверен, что государь разрешит такое изъятие. Он также не откажет мне войти с ходатайством пред его величеством королем Испании, а также пред святейшим отцом, папой римским, о разрешении вашей дочери выйти за православного, не утрачивая своей веры. Затем, хотя католики действительно называют православных схизматиками, но ведь вера-то и все таинства в существенных чертах своих у нас одинаковы. Синьор Аргвельо, я не вижу никаких оснований к тому, чтобы религия могла послужить препятствием к нашему браку.

– Боже Ты мой, Боже! Но ведь с нашей общей то точки зрения вы как-никак все же еретик, синьор камареро! Принять еретика в мою благочестивую семью! Иезус Мария!

– Все это кажется страшным лишь по началу, синьор Аргвельо. Вдумайтесь спокойно в мое предложение и вы увидите, что ничего действительно страшного в нем нет.

Потемневшее лицо коменданта приняло совершенно несвойственное ему выражение полной растерянности.

– Моей дочери нет и полных шестнадцати лет, – прибег он к последнему аргументу.

– Насколько мне известно, синьора Аргвельо уже подарила вам вашего первенца именно в этом возрасте. Полноте, дорогой синьор Аргвельо, вспомните молодость, вспомните, как донна Аргвельо дала вам обещание выйти за вас, как родители ее были против, как…

– Боже мой! У вас на все есть возражения, синьор камареро. Недаром вы дипломат. Куда уж мне спорить с вами! Хорошо, я обсужу это дело с женой и с отцами – на то они существуют, чтобы думать за нас и, кстати, они сейчас тут, и дам вам ответ завтра.

– Благодарю вас, синьор комендант, я буду ждать его терпеливо на корабле.

Резанов откланялся и быстро вышел. Комендант проводил его до двери. Затем, заломив в жесте отчаяния руки над головой, он постоял так несколько мгновений, превозмог себя и направился к жене, сладко предававшейся сиесте.

Дама рыхлая и умом ставшая не бойкой, донна Игнация никак сразу не могла в толк взять, почему дон Хозе выбрал такое неурочное время, чтобы говорить с ней об этом милом русском синьоре камареро. Но когда, наконец, она стряхнула с себя сонные чары и случившееся предстало пред ней во всей своей страшной наготе, лицо комендантши вытянулось на дюйм длиннее обыкновенного, рот ахнул и остался открытым, руки всплеснулись и прижались к груди с скрещенными пальцами и глаза вознеслись к небу. Затем вдруг открылся клапан отчаяния и полились восклицания!

– Ай-йи, ай-йи, ай-йи Диос де ми альма! Выдать Кончу за схизматика! Который крестится справа налево! И крещен погружением! Ай-йи, страсти какие! Ай-йи, ай-йи!

– Да постой ты, Игнация! Чего раскудахталась, в самом деле! Нельзя же так. Надо толком обсудить, Кончу позвать. Ты вспомни, как мы