Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев

студенту скромный подарок — портфель с серебряной монограммкой, в ней теплые слова благодарности. Портфель вручала Аля. Роберт было возмутился: «Ни за что не возьму!» Но, прочитав монограммку, растрогался и портфель принял.

Сезон в Ленинграде шел к концу. Уже проводили Шурочку Клименко с ее воздушным номером в Минск. Роберт уехал в Москву. Там решил снять комнату и начать готовиться к экзаменам.

Однажды мы с Алей шли по Невскому. Проходили мимо газетного киоска. Я взглянул на его витрину и вздрогнул. За стеклом киоска среди фотографий популярных драматических и киноартистов висела фотография паренька в лихо заломленной шляпе.

— Смотри, Аля, неужели это я?

— Конечно, — сказала Аля, — Читай внизу: «Клоун Глеб Колышкин».

Я долго не мог прийти в себя. Что это — признание? Да, не иначе… Во всяком случае, признание в Ленинграде. Если бы так в Москве!

Я спросил у продавца, показав на свою фотографию:

— Много у вас берут этих фото?

— Бывает… берут, — сказал продавец.

— Дайте мне штук… двадцать.

Продавец вытаращил глаза.

— У меня их всего-то десять штук.

Я забрал все. И, как ребенок, раз двадцать в день вытаскивал из кармана карточку и разглядывал ее с радостным восхищением.

С нетерпением ждали мы окончания сезона. Так хотелось в Москву!

Но однажды к нам с Алей за кулисы пришел директор цирка и торжественно объявил:

— Я дал запрос в Управление, чтобы вас оставили в Ленинграде на зимний сезон.

Он снисходительно похлопал меня по плечу и ушел, неся на лице улыбку щедрого волшебника. Мы растерянно смотрели ему вслед.

— Да-a, видно, ленинградский экзамен продолжится, — вздохнул я.

Мы уже привыкли к мысли, что еще сезон проведем в Ленинграде, как вдруг пришла авизовка: мы направлялись в Москву открывать зимний сезон.

Неудержимо скакали от радости, как глупые вислоухие щенки.

Встретились в фойе с директором, он прошел мимо не здороваясь. Но в чем же наша вина?

⠀⠀

27

Снова Москва! После долгой разлуки. И сразу же сувенир. С вокзала в гостиницу ехали новым видом транспорта, который иначе, как чудом, не назовешь. Метро! Ослепительное сверкание люстр, обилие света, мрамора… Подземная сказка! Вот так подарок москвичам! Да и приезжим.

И опять мне авансом оказан почет: дали номер в гостинице. Але — тоже.

В номере быстро побрился, помылся, сменил свой дорожный костюм на серый коверкотовый. Визит предстоял серьезный: твердо решил не откладывать больше встречу с отцом.

Снял с вешалки плащ. В номер вошла Аля. Увидев меня приодетого, охнула:

— К отцу, Глеб?

— Да, Аля.

Сказал решительно, но рука моя никак не могла попасть в рукав плаща. Аля бросилась помочь мне, но и ее руки дрожали.

И тут неожиданно вошла в номер мама. Как это ей удалось так быстро найти меня? Мы обнялись. Боже, сколько у нее седых волос! Моя вина. А у нее одна забота: как выглядит сын? Осмотрела и, видно, осталась довольна. Повернулась к Але.

Обе молча глядели друг на друга. И по каким-то неуловимым признакам, понятным только женщинам, совершенно точно определили свои отношения. Не говоря ни слова, Аля бросилась к маме и крепко прижалась к ней.

— В каждом письме Глеб пространно описывал мне достоинства своей партнерши, — улыбалась мама, обнимая Алю. — Наивная мужская хитрость! Будто можно при помощи такой рекламы навязать сердцу матери какое-либо чувство. Я и так давно уже полюбила тебя, Аля.

Аля сняла с мамы пальто и усадила ее в кресло.

— Ты опять в Москве, Глеб, значит, обрел прежнюю форму? Я очень горевала, сознавая, что в прошлый раз травмировала тебя своими откровениями. Извини, мальчик мой, больше это не повторится. Живи, как подсказывает тебе твой разум. Я окончательно смирилась…

— А отец? — затаил я дыхание.

Она ответила не сразу.

— С отцом сложнее… На днях ученый совет выдвинул его кандидатуру в академию. А вчера будущий академик прочел в газете объявление о том, что в цирке весь вечер у ковра будет кувыркаться его сын — Глеб Колышкин.

— Это отец так сказал?

— Нет, он ничего не сказал… Ах, Глеб, Глеб, неужели нельзя скрыться опять под псевдонимом?

— Мама, пойми, мне теперь не стыдно выступать под своей фамилией. Я сейчас на манеже совсем другой…

Кинулся к чемодану, выхватил ленинградскую фотографию и протянул маме. Она взглянула на фото, глаза ее потеплели, на губах появилась улыбка, но тут же исчезла. Она вернула мне карточку, не оставила у себя. Это кольнуло.

— Я надеюсь, ты придешь посмотреть меня, мама?

Она покачала головой:

— Не приду, Глеб. Это слишком опасно, и в первую очередь для тебя. Ведь упрямство не избавляет тебя от моральных мучений? А я не умею лгать ни себе, ни тебе. До чего бы ни дошла умом, все равно поделюсь с тобой только тем, что подскажет мне сердце. А я далеко не убеждена, что оно подскажет мне что-либо хорошее. Ты ведь и в прошлый раз был уверен, что твое творчество превосходно…

Нет, она не смирилась…

— Мама, я оделся, чтобы идти сейчас к отцу.

Она забеспокоилась:

— Нет, нет, Глеб, только не сейчас! У него в последние дни столько волнений, а с сердцем плохо. Он возвращается поздно, измученный. Знасщь, он стал совсем седой…

Опять моя вина.

— Но когда же, мама, наконец, увижу отца, когда?

Она только вздохнула.

— Потерпи, Глеб… Я что-нибудь придумаю и позвоню тебе… через несколько дней.

Что же, ждал годы, подожду еще несколько дней.

В день дебюта, вечером перед представлением, в нашу с Алей гримировочную ввалилась шумная компания: Колька с Ирой, Роберт и Жора.

Ира бросилась целовать Алю, ребята обступили меня.

— Ну ты карьерист! — орали они. — До Москвы добрался! В заслуженные метишь?

— Да уж не то, что вы, вечные студенты, — парировал я.

— Подожди, — грозились они, — будем режиссерами, попадешь нам на крючок, разделаем мы тебя!..

— Вы уж и так постарались, вот до чего довели! А все-таки нечестно это, братцы: приковыляли на первое представление. Это чтобы я лязгал зубами, да?

— В ножки нам поклонись, неблагодарный! Такие подвернулись тебе усердные клакеры[6], да еще бесплатные, а ты недоволен!

За шутками незаметно пролетели предстартовые минуты. Ребята ушли на места. Спасибо им, подняли настроение.

Аля открывала программу. Откатала свой вольтиж безупречно. Три раза выбегала кланяться. Раскрасневшаяся, счастливая, крикнула мне:

— Смелее, Глеб, публика превосходная!

Она не преувеличивала, «зимние» москвичи оказались активнее даже «летних» ленинградцев. Просто не ожидал такой дружной, такой широкой, простодушной реакции на мои шутки. Первая