Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев

реприза прошла как миг, как яркое мгновение. Сопровождаемый аплодисментами, с ликованием влетел за кулисы. Аля ждала меня. Мы обнимались и хохотали.

Легко работал и весь вечер. Дебют прошел успешнее, чем я ожидал. Друзья-«клакеры» поздравляли с искренним изумлением.

На другой день работалось еще легче. Я обрел полное спокойствие. А как это важно для артиста! Не успокоенность, а внутреннее спокойствие — вот что позволяет артисту раскрыться до конца, превращает его творчество уже не в труд, а в радость, в наслаждение.

С каждым днем, с каждым новым выступлением испытывал я все большее наслаждение от своей работы. Успех опьянял меня, я рвался на манеж, с нетерпением ждал каждую паузу, каждую возможность появиться перед зрителями, вызвать смех, аплодисменты. И наибольшую радость доставляло сознание, что нет в моей работе ни пошлости, ни унижения.

Мелькали дни счастливого труда. Однажды в мой номер вошла Аля с газетой в руке.

— Посмотри, Глеб, что пишет о тебе центральная московская пресса.

— Так уж обо мне? — усмехнулся я, но взял газету с волнением.

На последней странице была помещена рецензия на новую программу Московского цирка. Почти половина рецензии была посвящена мне. Каких только хвалебных слов тут не было! «Рождение нового клоуна…», «наш советский…», «пример для подражания…»

Вот он, итог, к которому я шел так долго, столько лет! Вот она, награда за мои длительные, ожесточенные усилия! Счастлив ли я? Конечно, но… Отец читает газеты. Неужели и сейчас не поймет?..

И все же этот день был для меня праздничным. Вечером я пришел в цирк за час до начала представления Проверил реквизит, кое-что подправил, подкрасил. Кулисы цирка наполнялись артистами. Подходили, поздравляли. Поздравлял и я: ведь в рецензии хвалили всю программу.

Сел гримироваться. В гримировочную заглянула Аля.

— Так и есть! — закричала она. — Сидишь здесь и ничего не знаешь. А все артисты собрались в красном уголке.

— Зачем, Аля?

— Пришел худрук Кравцов. Он поздравил всех с хорошей рецензией и сообщил потрясающую новость: есть решение правительства отметить двадцатилетие советского цирка.

Вот это новость! Действительно счастливый сегодня день.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я.

Вошел Кравцов. От неожиданности мы с Алей вскочили с мест. Я предложил Борису Петровичу стул. Он не сел.

— Я на минутку. Прежде всего хочу похвалить вас, Глеб Колышкин. Оправдали вы мои надежды. Но и поругать тоже. Почему не пользовались нашей помощью, а? Не было трудностей, что ли?

— Были, Борис Петрович…

— То-то и оно! А послушались бы моего совета, остались в Москве, все было бы легче, проще. Ну да ладно, победителей, как говорится, не судят. А теперь хочу вас поздравить…

— Спасибо, Борис Петрович, но мне кажется, рецензент уж слишком…

— Не скромничайте, все правильно. Но не о рецензии сейчас речь. О юбилее слышали?

— Воронкова рассказала мне…

— Так вот, вы будете включены в юбилейную программу Московского цирка.

Я оторопел.

— Не знаю, как и благодарить… такая награда…

— Себя благодарите. Что касается награды, вспомните мои слова: артисты цирка достойны любых наград. А пока желаю дальнейших успехов!

Кравцов ушел.

— Ой, Глеб, — кинулась ко мне Аля, — ты в юбилейной программе! А ведь это значит, и я… Ну, спасибо!

Она обняла меня и крепко поцеловала. Я не смутился и не отстранился, я разделял ее радость.

Работал в этот вечер с особым подъемом. И все же это представление чуть не окончилось для меня плачевно.

Отлично прошла первая реприза. Лучше, чем всегда. Я даже подумал: наверное, зрители — пусть не все, но хотя бы половина — прочли в газете сегодняшнюю рецензию. С легким сердцем принялся заполнять вторую паузу, и вдруг где-то в задних рядах с места приподнялся седой мужчина… сверкнуло пенсне… Отец! Я замер, я всматривался, но призрак исчез, растворился среди моря голов. С трудом довел начатую репризу до конца и бросился за кулисы.

Неужели это был отец? Я ушел на конюшню, сел на спрессованный тюк сена, пытался успокоиться. Стал вспоминать, как выглядел поднявшийся с места. Пожалуй, он выше отца. Нет, нет, конечно, не отец. И тут же вдруг стало обидно, захотелось, чтобы это был отец. Ведь должен же он когда-нибудь увидеть, узнать, что делает здесь его сын.

Не знал я, кто был этот седой мужчина, но весь вечер работал для него. Работал с огромным нервным подъемом.

Представление окончилось. Я метался в своей гримировочной.

— Ну что ты мучаешься? — сказала Аля. — Если отец был в цирке, мама завтра же позвонит тебе.

— Верно! — обрадовался я, но тут же сник: — Позвонит… если понравилось. А если нет?

Аля молчала.

На другой день мы с Алей ни на минуту не покидали мой номер, не отходили от телефона. Звонка не было. Текли часы томительного и вместе с тем напряженного ожидания. Мы уже решили, звонка не будет, и тут раздался звонок.

Я было рванулся к трубке, но руки опустились.

— Аля, возьми ты…

Аля сняла трубку.

— Алло!.. Нет, не ошиблись. Кто я? Это неважно… Сейчас передам. — Аля протянула мне трубку: — Незнакомый женский голос…

Я взял трубку:

— Алло!

— Глеб, здравствуй!.. Узнаёшь?

Бог мой, Лиля!

— Узнаю…

— Кто это сейчас говорил со мной?

— Моя партнерша.

— Ясно. Я вчера была в цирке, Глеб. Ну, знаешь… ты великолепен!

Вот как! Великолепен… Наверное, еще прочла рецензию. Потому и вспомнила. Был жалок — даже не отвечала на письма… Но тут же с удивлением обнаружил: нет у меня злости на Лилю, даже обиды. Перегорел, что ли?

— Благодарю, Лиля, за комплимент.

— Какой комплимент! В самом деле великолепен. Смотрела я на тебя, и вдруг, Глеб, все нахлынуло вновь: наше детство, школьные годы… Помнишь, как выручал меня на экзаменах? А наши прогулки, кино…

— Помню, конечно.

— Надеюсь, не сердишься на меня?

— Что ты, Лиля, не сержусь нисколько.

— Так, может, встретимся, а? Зайдешь?

— Спасибо… как-нибудь…

— Как-нибудь? — Она помолчала. — Понятно…

Молчал и я, удивляясь, — говорить было не о чем.

— Что ж, Глеб, желаю тебе…

— И тебе, Лиля, тоже… — заторопился я.

Она положила трубку.

Не взволновал меня этот разговор. Было только грустно. Ушло из жизни что-то хорошее. Ушло первое чистое чувство, ушло безвозвратно…

Я огляделся. Али не было. Как незаметно вышла она из номера.

Снова раздался телефонный звонок. Неужели опять Лиля? А может, не она?

Я взял трубку:

— Алло!

— Здравствуй, Глеб!

Перехватило дыхание: голос отца… Огромным усилием воли взял себя в руки, и все же мой голос дрожал.

— Здравствуй, папа!

— Ты, конечно, обижен на меня, Глеб…

— Что ты, папа!

— Да,