Великий разлом - Кристина Энрикез

– ¿Alguien habla español?[38]

Люди за столами – и мужчины, и женщины – стали в замешательстве переглядываться, кто-то пожимал плечами, кто-то качал головой. Внешне Валентина сохраняла улыбку, но внутренне хмурилась. Неужели никто из них до сих пор не выучил испанский?

– ¿Español? – снова попыталась Валентина.

Наконец из-за стола у дальней стены поднялся мужчина в темном костюме и жестом подозвал ее. Стараясь держаться как можно грациознее, Валентина прошла между столами, привлекая всеобщее внимание. К счастью, когда она добралась до конца зала, стук пишущих машинок возобновился.

Подозвавший ее мужчина с ямочкой на подбородке спросил на сносном испанском, продолжая стоять, зачем она здесь.

– Я из города Гатун, где, как вам, разумеется, известно, планируют возвести плотину для канала. Однако плотина, к сожалению, означает, что нам придется переехать, а это, как вы можете представить, причинит немалые мучения местным жителям. Поэтому мы, жители Гатуна, организуем в понедельник демонстрацию в десять часов утра, чтобы выразить наше недовольство.

Мужчина пристально смотрел на нее. Валентина не была уверена, насколько хорошо он ее понял. Девушка за столом слева – ее длинные светлые волосы были такими красивыми, что ей, вероятно, не требовался крем – тоже на нее смотрела, явно подслушивая. Ее пальцы лежали на пишущей машинке, но не двигались.

Мужчине Валентина сказала:

– Мы надеемся, что газета напишет об этом статью.

Мужчина кивнул:

– Gracias[39].

Валентина подождала. Как это понимать? Собирался он написать об этом статью или нет?

– Это очень важно, – сказала она.

– Sí. Gracias.

А это как понять? Значит ли его «Sí», что он согласен, что это важно?

– В понедельник, – повторила она. – В десять часов утра. В Гатуне.

Она хотела быть уверенной, что он усвоит хотя бы ключевые детали.

– Gracias.

На третьем «Gracias» Валентина почувствовала бессилие. Было похоже, что она добилась не большего, чем Хоакин. Но она хотя бы проникла внутрь, и это уже стоило считать прогрессом, пусть и маленьким. Только она это подумала, как мужчина поднял руку, как бы напоминая ей, где выход.

– Сеньора, – сказал он ей с напускной вежливостью.

Она все поняла. Он выпроваживал ее, разыгрывая учтивость. Что ж, она сказала то, зачем пришла, разве нет? И очевидно, не в ее интересах было злить его, если она хотела, чтобы он написал статью, поэтому Валентина снова широко улыбнулась, стараясь выглядеть располагающей и рассудительной. Затем развернулась и с гордо поднятой головой вышла тем же путем, каким вошла, успев подумать, что, будь этот мужчина настоящим джентльменом, он бы проводил ее до двери.

| | | | | |

Молли сидела за своим рабочим столом, чуть касаясь пальцами пишущей машинки, и смотрела, как уходит эта женщина. Она работала в газете только второй день. Ранее на той же неделе до Молли дошла печальная новость о том, что скончалась Мэриан Освальд, которую она всегда считала более искренней и менее поверхностной, чем большинство ее знакомых. Это потрясло ее. Жизнь коротка. На что она тратила свою, работая в универмаге, сортируя платежные купоны и выкладывая фрукты? А ее фотоаппарат все это время лежал и пылился. Она спросила отца, не мог бы он задействовать какие-нибудь пружины, чтобы устроить ее на работу в «Канал-рекорд». Насколько она знала, фотографии они не печатали, но работа там – любая работа – могла стать первым шагом в карьере. И возможно, подумала Молли, если она сделает достаточно важные фотографии, их напечатают. Она могла бы стать первопроходцем, как Джесси Тарбокс Билз[40].

Однако пока что она была ассистенткой, выполнявшей черную работу по перепечатыванию полевых заметок старших репортеров. Но вот пришла эта миниатюрная женщина и рассказала мистеру Атчисону, редактору, работавшему за соседним столом с Молли, о демонстрации в городе Гатун, и Молли, не пожалевшая времени на то, чтобы немного выучить испанский, постаралась не упустить ни слова.

| | | | | |

Перед тем как вернуться на вокзал, Валентина заглянула в свою городскую квартиру. Она поднялась на второй этаж и вошла. Все было таким, каким они оставили, – скученным, загроможденным. Как и сам город. Она приоткрыла окно, чтобы впустить немного воздуха.

В спальне она открыла старый шифоньер, в котором хранила одежду. Пахло плесенью, так как его не открывали несколько недель, и она надеялась, что в нем не завелась моль. У Валентины было всего несколько платьев, и одно из них она особенно ценила – свою поллеру[41]. Она достала его и подержала в руках. Платье было выполнено в традиционном стиле, с длинной пышной юбкой и блузкой с открытыми плечами, украшенными ручной вышивкой и кружевами. Она не надевала его уже много лет, но когда сняла платье, которое носила несколько недель, и надела вместо него поллеру, то обрадовалась, что она еще ей впору.

Валентина вернулась к окну и закрыла его, чтобы увидеть свое отражение в толстом стекле. Она улыбнулась представшему перед ней образу. Да, такое платье привлечет внимание, это точно.

21

Руки у люсиль дрожали. С того самого утра, когда она проснулась и обнаружила, что Ады нет, они стали дрожать за шитьем, и теперь стежки, которые она делала, получались неровными, точно зубы. Буквально на днях у нее ушло целых десять минут на то, чтобы продеть нитку в игольное ушко, потому что одна рука не могла как следует держать иглу, а другая – приноровиться к скачущему вверх-вниз ушку. Дрожь не тревожила бы ее так сильно, если бы она не пыталась сшить на редкость изысканное платье, настолько изящное, чтобы можно было продать его за сумму, достаточную для оплаты услуг доктора, чтобы он провел операцию, о которой говорил, на дому. Больница, о которой доктор также говорил, была в ее понимании не сильно лучше морга. Она бы ни за что не отправила туда Миллисент. Она наслушалась слишком много кошмарных историй о фартуках, залитых кровью, и о больших открытых палатах, где больные ютились в тесноте и их не кормили. Нет, она заработает деньги на операцию так же, как и на все остальное: своими силами. У нее еще оставалось немного времени.

Всю ночь Люсиль просидела у очага, направляя иглу, соединяя квадраты ярко-синего и ярко-желтого цветов с черными вставками, натягивая тугие оборки и формируя буфы. Она сшила сотни платьев за всю жизнь, но это, твердила она себе, было важнее любого из них. Пока она шила, ее не отпускала тревога. Одна из ее девочек ушла из дома, а другая, похоже, собиралась и вовсе уйти в мир иной. Мысль о том, что она