Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник

– Вот олух, – расхохотался Богданов, увидев нас возле сцены. – Ну, куда пошел? Разве за ТАКИМИ женщинами так ухаживают? Бестолочь! Погоди, покажу, как нужно действовать с дамочками! Клянусь, что недотрога через час будет у меня в кровати. Уверен!

Опрокинув бокал вина, мужчина встал и направился к нам.

– Что, Лаврушка? Это тебе не ружье держать, – весело заметил Петро, бесцеремонно отодвигая друга в сторону. – Вот смотри, лапоть, как танцуют!

Он подхватил меня, и мы закружились в ритме танца. Богданов на удивление легко двигался. Когда и где он научился танцевать фокстрот, для меня так и осталось загадкой.

Мрачно поглядев на нас, Жуков вернулся за стол. А мы продолжали выделывать всякие па, смеясь и подпевая оркестру.

Можно было подумать, что пир во время чумы развлекал меня. Однако это было далеко не так. Да, я плясала, но сдерживалась из последних сил, чтобы не выдать себя с головой. Меня переполняла ненависть к людям, которым приходилось лучезарно улыбаться, заглядывать им в глаза, делить с ними трапезу. А когда во время танца Богданов прижимал меня к себе, с вожделением вглядываясь в мои глаза, я мечтала только об одном: чтобы яд наконец-то подействовал. К моему облегчению, первые признаки отравления вскоре проявились: внезапно Петр побелел, его лоб покрылся испариной, а по телу пробежала дрожь.

– Что-то я перетанцевал, – покачнувшись, сказал он, – мне требуется отдых… чуть-чуть… Отдышаться. И выпить чего-нибудь.

Я помогла ему дойти до столика, за которым нас поджидал Жуков. Его состояние было немногим лучше, только с той разницей, что Петр ощущал слабость и головокружение, а Лаврентий был крайне возбужден. Его глаза, горевшие лихорадочным блеском, не отрываясь, смотрели то на меня, то на Богданова.

– Что за чертовщина, – пробормотал Петр, залпом выпив еще один бокал вина. – Рыба, что ли, несвежая? Эй, Лаврушка, а ты чего такой красный? Говорил я тебе, не пей много водки. Того и гляди начнешь тут песни распевать… Перед гостьей неудобно… Ох, что-то нехорошо мне. Ингрид, прости, но отойти мне нужно. Съел я, видать, что-то не то. Мутит как-то… Да и живот болит… Я сейчас.

Он встал из-за стола и, покачиваясь, вышел из зала. Больше живым я Богданова не видела. Мужчина умер через десять минут, корчась от невыносимой боли на полу туалета. Что касается Жукова, то после ухода друга он неожиданно обхватил меня и принялся осыпать поцелуями. Пораженная, я поначалу растерялась.

– Лаврентий, что вы делаете? – отбиваясь от него, воскликнула я. – Да вы весь горите! Вы имеете температуру!

И на самом деле: перекошенное от возбуждения лицо Жукова пылало, пот лился с него градом. Мужчина часто, глубоко и шумно дышал. Постепенно кожа Лаврентия начала приобретать сине-багровый оттенок, и он начал задыхаться. Через секунду мой спутник закатил глаза и, потеряв сознание, навалился на меня всем весом.

– Помогите! Помогите! – закричала я. – Здесь нужен врач! Немедленно! Человеку плохо!

Я не боялась быть пойманной на месте преступления, потому что знала, что яд, которым я воспользовалась, убивал человека, оставляя запутанную и сложную картину поражения. Врачи, пусть даже самые опытные, при вскрытии могли поставить любой диагноз – от холеры до сифилиса, так как синтезированный мною яд поражал нервную систему, разрушал слизистые оболочки и размягчал кости.

Однако, чтобы не попасть под подозрение, мне пришлось симулировать боли в животе и соврать о страшном головокружении и тошноте. Приехавшим врачам оставалось только констатировать смерть Богданова (к тому времени его уже нашли) и Жукова, который умер, не приходя в сознание. Меня же положили на носилки и понесли в карету скорой помощи.

– Батюшки! – запричитал Осип, увидев меня. – И чем же они накормили вас, злодеи? Разве позволил бы прежний хозяин, чтобы на его кухне творился такой кавардак? Когда это было, чтобы два человека умерли от еды, а в третьем еле душа теплилась…

– Подождите, – тихо попросила я медработников, – мне нужно сказать пару слов этому человеку… Осип, подойди!

– Катерина Алексеевна, да как же вы, – смахивая слезу с морщинистой щеки, проговорил пожилой мужчина. – Где же справедливость?

– Она есть, Осип, есть, – похлопав его по руке, отозвалась я. – И правосудие только что свершилось. Ты не волнуйся за меня. Со мной-то все в порядке… Жаль, что не свидимся более.

– Ох, не говорите так, Катерина Алексеевна, – отмахнулся от меня Осип, – беду накличете.

В ответ я только улыбнулась. Меня вынесли из ресторана и положили в машину.

– Как вы себя чувствуете? – спросила меня медсестра.

– По крайней мере, хуже не стало, но тошнота и головокружение остались.

– Вам еще повезло. Легко отделались.

– А что случилось? Неужели?.. – Я сделала паузу, чтобы услышать ответ, которого жаждала моя душа.

– Ваши-то спутники… Вот кому не повезло. И чем только кормят в этих столовых?

– Так что с ними случилось? Не пугайте!.. – Я приподнялась на локтях.

– А чего пугать-то? Тут и так все ясно: померли они. Вот и весь сказ.

Со стоном я опустилась на носилки и, закрыв глаза, отвернулась к стенке. Я очень боялась, что медсестра увидит отражение внутреннего довольства на моем лице и заметит сияющий блеск глаз, ибо скрыть свое торжество я уже не могла. Слишком многое мне пришлось вытерпеть за последние дни, играя чужую роль, ради этих двух слов – «померли они».

Жан-Жак Руссо как-то сказал: «Первая награда справедливости – это сознание, что справедливо поступили». В ту пору я так и считала. Отомстив убийцам первого мужа, я чувствовала себя орудием в руках Господа. Правда, я не почувствовала удовлетворения, так как моя миссия еще не была выполнена до конца: в Париже меня ждал главный враг. Хитрый, страшный и беспощадный!

Глава 27

В больнице мне пришлось остаться до утра. Безусловно, я уехала бы и раньше, поскольку прекрасно себя чувствовала, но, чтобы не вызвать подозрений, решила выполнять все предписания врача. Мне промыли желудок и кишечник, чтобы не допустить попадания токсичных веществ из пищи в кровь, потом дали укропную воду с медом, отвар, широко используемый в народной медицине при отравлении. После процедур положили в палату, пообещав утром отпустить домой, если ночью мое состояние не ухудшится.

Спала я в ту ночь очень хорошо, как бы цинично ни прозвучали мои слова. Чувствовала ли я угрызения совести и ощущала ли себя убийцей? Нет, хоть руки мои и обагрились кровью троих людей. Нет, не людей, для меня они были изуверами и палачами и не заслуживали ничего, кроме смерти.

– Госпожа Ингрид Лентц? – услышала я за спиной мужской голос.

Я уже собиралась