Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник

– Убили его, Осип, – опустив голову, отозвалась я. – Вот те самые ироды, с которыми я сегодня пришла, и расстреляли его.

– Батюшки! – Пожилой мужчина испуганно поглядел на меня. – А вы с ними? Как такое возможно? И почему один из них назвал вас Ингрид? Имя-то меня и смутило.

– Я инкогнито здесь, Осип, – шепотом произнесла я. – Потому и прошу не выдавать, что хочу призвать к ответу негодяев, лишивших жизни невинного человека.

– Голубушка, будьте покойны: тайну сохраню. А ежели какая-то подмога нужна, то только скажите. Все для вас сделаю. Доброту вашу и вашего мужа век не забуду, дочка до сих пор вспоминает вас. Ежели б не вы, то ее давно и на свете не было б.

– Да будет, – потрепав его по плечу, отозвалась я. – Люди должны помогать друг другу. В Библии сказано: «Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга», а еще: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

– Да хранит вас Господь, Катерина Алексеевна… так что сделать-то нужно?

– Ничего, просто молчи… Я все сама. Договорились?

– Не сомневайтесь во мне! – поклялся Осип, перекрестившись.

Улыбнувшись, я направилась в дамскую комнату.

– У вас все хорошо? – спросил меня Лаврентий, когда я вернулась за стол. – Мы уже не знали, что и думать.

– Да, я есть хорошо. Платье было мокрое, я сушила его, – со смущенной улыбкой откликнулась я. – Я знаю, вы имеете день рождения сегодня. Я хотела поздравить вас и пожелать всего лучшего.

– Спасибо, но я никогда не отмечаю его, – выпив водки, отозвался Жуков. – Мамане и бате было не до праздников, вкалывали много. Вот и не приучен.

– Да чему радоваться? – поддержал его Петро. – Только года прибавляются, и все. Лишний повод, чтобы выпить? Так можно и без повода, не так ли, Лаврушка? И неважно что: вино, водка. Все едино!

– «Вино запрещено, но есть четыре “но”: смотря кто, с кем, когда и в меру ль пьет вино. При соблюдении сих четырех условий – всем здраво…мысля…щим вино разрешено!» – процитировала я Омара Хайяма.

– Ух ты! – восхищенно вымолвил Богданов. – А кто стих-то написал? Кто-то из заграничных поэтов-эмигрантов, видимо? Умеют, собаки, писать.

– Нет, это есть персидский философ, математик, астроном и поэт. Он жил в одиннадцатом – двенадцатом веках.

– А-а, – протянул Петро, – понятно. Старье, значит. Ни тебе идеологии, ни сознательности. Только и мог, что о вине писать. Алкоголиком, видать, был.

– Нет, поэт написал много трудов на разные темы.

– А про социализм, коммунизм что-нибудь есть? – вмешался в разговор Жуков.

– Нет, ученый говорил о мудрости, о жизни, о любви. Тогда люди не думать о революции.

– Плохо. Всю жизнь народ эксплуатировали, а он, чудак-человек, – о жизни. О богатеях, которые угнетают людей, написать нелишне было бы, и о нищих, которые света белого не видели, горбатясь на иродов. Теперь же все изменится! Мы построим новый мир, в котором не будет места вражеским элементам, мы уничтожим все старое и построим светлое будущее.

«Как на митинге», – подумалось мне. Признаться, мне уже порядком надоели подобные разговоры; тем не менее ничего другого не оставалось, как только поддерживать беседу, ожидая подходящего момента. А он все не наступал и не наступал…

– Петро сказал, что вы интересуетесь политикой, – сменил тему Жуков. – А что именно вас интересует?

– О нет. Я не говорила об этом никогда. Но я интересуюсь жизнью вашего государства. Я хочу рассказать читателям о реальных событиях, о людях. Мы слышим много лжи, которую распространяют бежавшие из России… эмигранты. Вот поэтому я здесь. Хочу увидеть все своими глазами… Вот скажите, неужели вы не имеете в стране безработицу и люди не голодают? Как вы смогли за девять лет добиться fortschritt… успеха, нет, не так… про…гресса? Поделитесь!

– Ну, – почесал затылок Богданов, – у нас не все так гладко, как хотелось бы… разумеется, пока! Есть… есть еще вражеские элементы, пытающиеся раскачать общество, чтобы вернуть старый режим. А вообще, в Москве живут около восьми тысяч нищих и беспризорников. В январе была перепись населения, вот и открылось, что многим не только есть нечего, но и жить негде. Поэтому мы упорно работаем над тем, чтобы у каждого из них была крыша над головой.

– И как это происходит? Каким образом вы решать проблему?

– Мы национализируем дома, закрываем монастыри. В них и расселяем людей.

– Я читала в газете, что в апреле вы имели волнения и недовольства среди рабочих. Почему? Что есть причина?

– Да все из-за сокращений на предприятиях и слухов, которые распустила контра. Многие из них занимаются спекуляцией, скупают товар, а следом втридорога продают рабочим.

– На самом деле в сокращениях есть большой плюс, – перебил друга Лаврентий. – Рабочие, боясь потерять работу, трудятся упорнее, стараются улучшить качество продукции. Все на пользу нашему государству.

– Вы не боитесь, что недовольство подтолкнет их делать новую революцию? – внезапно задала вопрос я.

Жуков и Богданов переглянулись и дружно рассмеялись.

– Так мы же не умирающая власть, которая бьется в конвульсиях, дорогуша, – лукаво посмотрев на меня, ответил Петро. – Мы – мощь, мы – сокрушительная сила. Кто посмеет встать у нас на пути?

В этом Богданов был прав. Авторитаризм большевиков играл огромную роль в жизни общества. Новая власть действовала четко, быстро и радикально. Она проводила экономические и социальные реформы, не оглядываясь ни на кого. Вот чего не хватило когда-то Керенскому и его правительству. Играя роль высшего арбитра, когда добром, когда силой, правительство смогло разрешить многие социальные противоречия. Партия большевиков стала той опорой, вокруг которой сплотились огромные массы обездоленных и недовольных. Но власть протягивала руку не всем: только тем, кто послушно шел за ней. Эти люди становились марионетками в умелых руках агитаторов-коммунистов. Те, кто не хотел подчиняться, были либо убиты, либо изгнаны из отечества.

Вот какие мысли стали зарождаться у меня спустя пять дней после приезда на родину. Поначалу меня скорее изумляло происходящее вокруг, но чуть погодя мне стало жутко. Я видела, как Красный дракон постепенно набирает мощь, которую в скором времени неизбежно захочет обрушить на мирно дремлющую патриархальную Европу. Не зря же то в Бессарабии, то в Польше, то в Болгарии рабочие и крестьяне, не без участия большевиков, поднимали восстания против правительства.

– Ингрид, о чем ты задумалась? – вдруг услышала я.

Вздрогнув, я подняла взгляд на Богданова.

– Я… Ни о чем. Прошу прощения. – Я слегка улыбнулась. – Музыка… я слушаю ее.