Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник

Подходя к зданию, воздвигнутому по указу Александра III «во славу вековой жизни русского народа», я ощущала небольшое волнение. На мгновение мне почудилось, что я все та же девчушка, которую папа ведет на экскурсию в музей. Ах, как мне захотелось хоть на минуточку оказаться в том беззаботном времени! Я помню, что тогда меня поражали и здание, построенное в псевдорусском стиле, популярном во второй половине XIX века в России, и сама экспозиция.

Изначально создатели музея хотели собрать под одной крышей исторические реликвии русской земли, от времен язычества и начала христианства до Нового времени. Однако когда музей перешел в ведение городских властей, то от первоначальной идеи пришлось отказаться, так как немало внимания решили уделить истории правящей династии: при входе в музей посетители видели генеалогическое древо Императорской семьи, состоящее из шестидесяти восьми портретов, и лишь потом начиналась основная экспозиция. К 1917 году музей собрал большую коллекцию древностей, постоянно пополнявшуюся из коллекций Московского и Русского археологических обществ, Московского университета и путем частных пожертвований. Чего там только не было: археологические находки и старинные книги, произведения ювелирного искусства и живописные полотна, иконы и предметы старинного быта; всего не перечесть.

Но все изменилось с приходом новой власти.

– Ну вот, смотри! – войдя в здание музея, сделал приглашающий жест Богданов. – Во как буржуи использовали денежки, заработанные эксплуатацией рабочих и крестьян. Я рад, что мы восстановили справедливость!

– Это есть очень красиво, – сухо отозвалась я, внутренне закипая. – Это есть искусство. Искусство дает нам крылья, и я думаю, только оно может дать покой и удовлетворение.

– А народу тогда жрать нечего было, – буркнул Петр, хмуро поглядев на меня, – с голоду пухли. А тут такие хоромы. По мне, так надо было выбросить все черепушки к чертовой матери и отдать помещение под фабрику или завод. Больше пользы было бы.

– Но мы должны знать историю своего народа. Мы не иметь будущее без нее.

– Как так? – насупился Петро.

– История учит нас не совершать новые ошибки. Она развивается… как это сказать по-русски… по спирали, и все, что есть сейчас, быть и в прошлом. Например, Великая французская революция 1789 года. Сколько бед и разочарований принес переворот. Мы должны знать прошлое очень хорошо, чтобы не повторять ошибок, которые люди до нас совершили.

– Не знаю, не читал о той революции… Я вообще читать не люблю.

«Как и многие нынешние руководители масс. Вот почему большевистской пропаганде так легко удалось овладеть умами безграмотных людей».

– Да вообще, ни к чему нам старорежимное наследие, – подытожил Богданов. – Я так считаю.

– Я не понимаю вас… А Пушкин? А Некрасов? Я могу ошибаться, но ваш лидер любил этих поэтов. А Лев Толстой? Вспомните, что Ленин говорил о нем!

– Что-то припоминаю, – поморщился Петр, – в газете читал вроде… Статья была «Лев Толстой как зеркало русской революции».

– Да, правильно.

– Ну да, точно. Ильич еще говорил, что искусство – это средство агитации, поэтому очень кино уважал. Кстати, я тоже. Сходим потом в кино? Уверен, ты еще не смотрела фильм «Броненосец «Потемкин».

– Хорошо, – равнодушно отозвалась я.

Мы прошли несколько залов, но поскольку Богданов не проявлял интереса к старым экспонатам, а я не особенно жаловала новые, то вскоре мы покинули выставку. Увы, для меня музей потерял былую магию. После революции экспозиция была приспособлена к новым идеологическим задачам и переориентирована на коммунистическую пропаганду, поэтому большого интереса она у меня не вызвала.

Впрочем, как и знаменитая кинолента. Нет, фильм был снят великолепно. Немногие фильмы из тех, что мне довелось посмотреть в Париже, могли сравниться с ним. Безусловно, фильм стал новым словом в кинематографе, а работа сценаристов и режиссера была гениальной. Сцена расправы на лестнице, к примеру, получилась настолько правдоподобной, что многие стали считать, что этот трагический эпизод на самом деле имел место. В целом кинолента полностью отвечала революционному духу того времени, однако агитационно-пропагандистские элементы не смогли найти во мне отклика.

– И как тебе фильм? – спросил у меня Богданов, когда мы сели в машину. – Какая мощь, какая сила – кино! Ты видела лица людей во время просмотра? Они плакали, они кляли угнетателей, под гнетом которых они были столько времени. Скажи им сейчас встать на защиту страны – так каждый… именно каждый возьмет винтовку и пойдет в бой.

– Да, я наблюдала за людьми, – ответила я.

«Какой-то массовый психоз. В этом Ленин был прав, когда говорил, что из всех искусств для большевиков важнейшим является кино. Массовое оболванивание народа».

– И это все? – удивился Петр. – Все, что ты можешь сказать? Мне казалось, что фильм должен произвести на тебя большое впечатление.

– Произвел, он понравился, – заверила я спутника. – Возможно, я поняла не все, поэтому…

– Ладно, обсудим это дело чуть позже, – прервал меня спутник. – Сразу видно, что ты не особо веришь в идеалы революции, так как пока еще твой взгляд замутнен капиталистическими ценностями. Но ничего, со временем твое мировоззрение поменяется. Для этого полезно приезжать в Москву чаще, да и в другие города Страны Советов тоже: смотреть, наблюдать и затем писать правду о великом народе, который борется за свободу и справедливость. Живущие за границей люди, прочитав твою статью, захотят скинуть оковы и пойти вслед за нами. За правое дело!

«Да не дай Бог, – подумала я, покосившись на Богданова. – Чтобы брат пошел на брата… Сколько же уже было гражданских войн за всю историю человечества? Сколько людей сгинуло в них? Господи! Когда же мы наконец поймем, что создавать лучше, чем разрушать?»

Мы расстались неподалеку от гостиницы. Мне нужно было переодеться и подготовиться к последнему акту трагедии, а у Петра возникли какие-то срочные дела. Меня насторожило это известие, поэтому я решила вести себя крайне осторожно. «А вдруг он обо всем догадался? А может, ему стало известно о смерти Аничкова?» – искоса поглядывая на мужчину, размышляла я.

– Ингрид, я отъеду, – на прощание сказал мне Богданов, – а через полтора-два часа заеду за тобой. Добро?

– Что-то случилось?

– Нет, все в порядке. Надо навестить кое-кого, – ответил Богданов, пожав мне руку. – Увидимся!

Пообещав не опаздывать, я поднялась к себе в номер. Подойдя к зеркалу, я посмотрела на свое отражение. На меня смотрел чужой человек: жесткий, бездушный, безапелляционный. Но как бы страшно мне ни было, другого выхода не оставалось. Следовало завершить дело, и сделать это как можно скорее. Завтра-послезавтра они узнают о смерти своего товарища, и тогда… Вряд ли они сопоставят мое появление в их жизни с внезапной кончиной Аничкова, тем более что