Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник

«Возможно, так оно и было когда-то, в далеком XIX веке, не буду отрицать, – подумала я. – Но что-то я не замечала ничего подобного ни на заводах, ни на фабриках сейчас».

– Тогда кто есть они?

– Сыновья и дочери рабочих. Будущие строители коммунизма! – ответил Богданов. – Видите, что у них в руках?

– Да, а что это?

– Эмблемы фабрик и заводов, где работают их родители: прялка, веретено, молоток, башмак, кирпич.

Демонстранты вливались на Красную площадь двумя потоками. С каждой минутой их становилось все больше и больше. Проходя мимо мавзолея почившего вождя, они криками приветствовали нынешнюю верхушку партии и приглашенных гостей. Трудно передать чувства, которые овладели мною. С одной стороны, зрелище было необычным и интересным, но, с другой стороны, с каждой минутой становилось все страшнее и страшнее. Наблюдая за восторженной толпой, я отчетливо поняла, что планы людей, уехавших в Европу, но стремившихся вновь вернуть себе прежнюю Россию, обречены на провал. Красный морок, выдававший себя за русскую мечту, помрачил разум народа, охваченного пугающим энтузиазмом.

Демонстрация продолжалась около шести часов. Я настолько вымоталась, что мечтала только об одном: вернуться в номер и немного отдохнуть. Поэтому я отклонила приглашение моих новых «друзей» пообедать с ними и вернулась в гостиницу. Мне хотелось прийти в себя перед ночным торжеством – русской Пасхой. Я намеревалась увидеть и другую московскую жизнь, потаенную, не изжитую еще новыми правителями.

Надо сказать, что советская власть с момента возникновения была беспощадна к православной церкви. Ее сторонники не брезговали ничем: они изымали ценности из монастырей и церквей, расправлялись с монахами и другими представителями духовенства. Как мне позднее объяснил Богданов, когда я задала ему вопрос об отношении к религии, одним из первых указов новой власти было упразднение церкви и присвоение ее имущества.

– «Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся расстрелять, тем лучше. Мы должны провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления», – процитировал он слова из письма Ленина.

– Но что есть плохого в религии, в Боге, в церкви? – недоуменно спросила я.

– Церковь – это крупнейший очаг контры. И вообще, религия нужна, чтобы запугивать темное население и держать его в узде. Сам Маркс писал: «Религия есть опиум для народа».

– Я не согласна с вами, Петр. Я думаю, что Бог есть врачеватель грешных душ. Вера не есть обряды, посты и молитвы. Вера учит жить… как это сказать по-русски… доброю жизнью, учит любить всех, учит совершать хорошие дела.

– Может, оно и так, – хмыкнул Богданов, сбитый с толку моими словами. – Да только мы – солдаты и выполняем приказ. А приказы не обсуждаются. Нам велено бороться с мракобесием, мы этим и занимается. Требуется хорошенько проучить эту публику, чтобы не думали ни о каком сопротивлении.

Разговор этот случился на следующий день после того, как я побывала на крестном ходе. А людей на нем было не счесть, хоть и не столько, как на Красной площади. Прихожане, несмотря на все запреты новых властей, шли со свечами в руках вокруг храмов и молились про себя. Молились за родных, за детей, за многострадальную Родину. Страх быть арестованными за веру не пугал людей. Они продолжали хранить ее в своих сердцах.

На следующий день мои новые знакомые заехали за мной, и мы отправились на экскурсию по Москве. Народные гулянья сопровождались маевками, зрелищными программами и концертами. Вскоре, устав от городского шума и суеты, мы зашли в ресторан «Савой».

– Петр, – обратилась я к спутнику, когда Жуков отошел поздороваться с приятелем, сидевшим за другим столиком, – вчера вы сказали, что ваш товарищ сломался после одного случая. А что есть за случай? Почему он изменился? Вы обещали рассказать.

– Да, – отмахнулся Петро, мигом став серьезным, – честно, и вспоминать неохота. Пристрелили мы как-то одну контру, которая везла документы Керенскому. Ну, бросили его там подыхать ночью на платформе, прихватив его бабенку с собой. Ну и что? А может, мы спасли общее дело? А может, в тех бумагах был вред для революции? Разве мы не правильно поступили? Да только Лаврушка все больно близко к сердцу принял. Сколько он выпил в ту ночь… ой-ой-ой!

– Вы не знаете, что было написано в тех бумагах?

– Нет, с молодухой и с бумагами тогда Серго разбирался. Товарищ Семенов был командиром нашего отряда – ему и карты в руки, так сказать. Да оно мне надо было? Главное – одной вражиной меньше стало. К тому же какая разница? Уверен, ту гниду все равно прихлопнули бы. Днем раньше, днем позже…

Меня затрясло. Я готова была броситься на него и прикончить на месте. Тем не менее мне пришлось взять себя в руки и осторожно продолжить расспросы.

– Несомненно, вы и ваши товарищи приняли правильное решение… а кто есть тот человек, кому вы дали слово поддерживать вашего друга? Это тоже есть ваш товарищ? Он был с вами в ту ночь?

– Семеныч? Ну, куда без него. Хороший деревенский мужик был. Малограмотный, всего три класса образования, но песни пел… заслушаешься.

– Был? Ваш друг умер? – вопросительно поглядев на разоткровенничавшегося негодяя, поинтересовалась я.

– И да и нет, – услышала я голос Жукова, подходящего к столику. – Илья Семенович сейчас в больнице. У него удар случился месяц назад.

– Да… отвоевался уже. Годков-то ему… пятьдесят четыре – пятьдесят шесть. Быстро время летит.

– Иль…я Семьё…нович, – записала я в блокнот, в котором делала пометки якобы для газеты.

– Аничков, – продолжил Жуков, заглянув в мои записи. – Запишите, что он – настоящий герой и активный борец за дело Коммунистической партии.

Услышав фамилию последнего убийцы, я обомлела – она была той же, что и у бедного Николя. «Какая ирония судьбы, – горько усмехнулась я. – Порой мне кажется, что Бог надо мной смеется».

– О да! – поддакнул Богданов, не обратив внимания на мою внезапную бледность. – Из нас четверых Семеныч был, пожалуй, самым ярым идейным борцом за правое дело и достиг больших высот, став начальником в ЧК. Но годы, годы…

– Товарищ Аничков есть сейчас в больнице? – уточнила я.

– Да, увы. Удар, будь он неладен. Семеныч полностью обездвижен, – ответил Петро.

– Каких людей теряем, – вздохнул принявший водки Жуков.

Он на самом деле стал более разговорчивым и веселым, захмелев. Начал травить всевозможные байки, анекдоты и все время подмигивал мне. Посидев с ними еще с полчаса и сославшись на дела, я отправилась в гостиницу. Во что бы то ни стало я должна была отыскать однофамильца моего почившего