Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

Следующие дни шли спокойно. После шести недель, в ходе которых одно за другим, словно игрушки на веревочке, которую тащит ребенок, следовали событие за событием, каждое следующее из которых потрясало и ранило сильней предшествующего, казалось странным, что ничего не происходит. В какие-то дни Мария плакала, в какие-то лежала и отдыхала, в какие-то гуляла, в какие-то молилась, в какие-то читала. Постепенно, незаметно для нее, время само собой упорядочилось, и она больше не пролеживала ночи напролет без сна и не дремала целыми днями. Она знала, какой нынче день, даже отмечала тезоименитство святых, хоть ей не было дозволено иметь священника. Начала работать над вышивкой, которую они с Сетон нарисовали. Начала время от времени получать удовольствие от еды, иногда выпивала слишком много вина. Она написала Мелвиллу, прося привезти кое-что из одежды, оставленной в Холируде.

Ее перевели в квадратную башню на другой стороне двора, в прежние покои, где она останавливалась в более счастливые времена. Снова развесили ее гобелены, цикл из десяти охотничьих сцен, вытканных зеленым и желтым шелком, а стены за тот месяц, что она пробыла в другой башне, заново оштукатурили. Здесь были широкие камины и даже восточное окно, где прежде был католический алтарь, которое можно было использовать как молельню. Ей принесли изображение Мадонны (хранившееся в чулане, ибо семья теперь была строго протестантской), а рядом она повесила распятие.

В какие-то дни она сожалела об уединении в круглой башне, ибо теперь пребывала в утомительной близости от остального семейства Дугласов и они получили возможность пристальней наблюдать за ней. Она предполагала, что именно потому ее и переселили. С другой стороны, и она получила возможность наблюдать за ними, изучать их, знакомиться с их привычками и слабостями, много раз замечать проходящего мимо Джорджа Дугласа. Она всегда умудрялась взглянуть на него краешком потупленных глаз. Она часто ловила на себе его взгляды. И он всегда заливался румянцем.

Джордж был мужчиной, которому следовало бы родиться как минимум двести лет назад или даже служить при дворе короля Артура. Он и Босуэлл были единственными известными ей мужчинами, которые искренне верили, что можно улаживать все дела в честном поединке. Он и Босуэлл… может быть, они во многом похожи. Может быть, Босуэлл был таким, как Джордж, в ранней юности, прежде чем отец втолковал ему, что мир – место грязное и что подлинным рыцарям в нем живется не сладко. Босуэлл…

Ей хотелось сидеть и думать о Босуэлле, гадая, где он и что с ним случилось. По осторожным разговорам Дугласов она догадывалась, что Керколди еще не настиг его в погоне на север. Однажды услышала, как Линдсей рассуждал о том, что они с ним сделают, когда поймают, и даже лэрд заметил:

– Не стоит делить шкуру непойманного медведя.

Рутвен внезапно исчез с острова, смещенный с должности. Линдсей бурчал, что с радостью совершил бы то же самое, если б это позволило ему отделаться от поганых обязанностей. Но почему Рутвен уехал, она не знала. Было приятно не встречаться с ним больше, хоть он, в сущности, был поразительно вежлив с ней после того ужасного дня. Может, в конце концов устыдился, как всякий нормальный человек.

Ей удалось уговорить Джорджа принести перо и чернила, хотя не нашлось никого, кто передавал бы ее письма. «В свое время найдется», – думала она. А покуда возможность писать принесла радость, придала сил. Она отметила постоянный интерес Джорджа к утраченному – к монастырям, крестоносцам, к Трое, Карфагену, Константинополю; все это волновало его. Может быть, она тоже покажется ему утраченной и, благодаря тому, волнующей.

Она слышала, что лорд Джеймс вернулся в Шотландию. Он проезжал через Англию, задержался, побеседовав с Елизаветой и Сесилом, и, наконец, прибыл в Эдинбург. Она знала, что он явится в Лохливен, и радовалась, что ей выпали эти две недели, чтобы отдохнуть и набраться сил перед встречею с ним. Он должен увидеть ее в полном самообладании; спокойной, в крепком здравии, с ясным рассудком. Когда он поймет все это, ему придется кое-что предпринять, чтобы изменить содеянное лордами в его отсутствие. Он не примет регентства, но посоветует им вернуть ей власть… если…

Всегда остается «если». В данном случае оно означает: если она позволит ему стать при ней Сесилом, самым главным советником. На это она согласится. Это кажется небольшою ценой, которую придется заплатить. Разве он не занимал это место в самом начале, до появления Дарнли? Они с ним прекрасно правили вместе. Те дни казались почти идиллическими; тогда все, что их заботило, сводилось лишь к мятежу старшего Хантли.

Она чуть не рассмеялась, вспоминая об этом. Что ж, целых четыре года вообще не было никаких проблем, достойных упоминания! «Самой серьезной моей проблемой было уговорить Елизавету признать меня наследницей и попытаться решить, за кого выйти замуж, кого из иностранных принцев предпочесть. Ну, и, конечно, был Нокс, и то смахивал, скорей, на жужжащую муху или на крокодила, который на безопасном расстоянии скалит зубы. О, я и не знала, в каком раю жила!

Я поражу Джеймса вновь обретенным здоровьем и рассудительностью; я уговорю его освободить меня и восстановить на троне, а в награду он всегда будет рядом со мной».

Настало Успение, пятнадцатое августа. Сколько помнила себя Мария, она всегда как-то отмечала день Успения, и во Франции это был праздничный день. Теперь, в Лохливене, не имея возможности праздновать официально, она на туманном рассвете опустилась на колени перед Пресвятой Девою в нише. Она не говорила с Пречистой Матерью, даже мысленно, просто позволила себе ощутить Ее успокаивающее присутствие. Она не находила слов для молитв и сейчас лишь желала отдохнуть в тишине. Она все еще не находила в себе сил встретиться глазами с распятием.

Слышался плеск воды у стен замка, глухое отрывистое кваканье лягушек. Они кричали всю ночь, хором, напоминая, что у всякой твари бывает пора любви. Она находила их хор успокаивающим, хотя компаньонки – дочь и внучка леди Дуглас, расположившиеся в ее спальне, сетовали на шум.

Леди спали, спокойно похрапывая. Ее собственных камеристок заставили спать в верхнем этаже, а Но отвели отдельные покои.

Мария могла надеяться лишь на это недолгое уединение здесь, в нише, в голубовато-жемчужной дымке рассвета. День и ночь она была под присмотром. Одиночество, возможность тайно от взоров других постоять на коленях, напоминали мягкое прикосновение бальзама алоэ.

Через несколько минут, прислушавшись и убедившись, что женщины еще спят, она вытащила листок, на котором при редко выпадавшей возможности сочиняла