Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

неискушенными блондинками с голубыми глазами. Жизель взяла новеньких под свое крыло, а Перл, Виолетта и Софи еще больше замкнулись в себе. В артистической уборной теперь царили напряженность и настороженность.

В мире за пределами клуба ощущение порядка вроде бы восстановилось. Гитлер выступил с речью по радио, призвал к национальному единству в борьбе против коммунизма и пообещал положить конец безработице и нищете. Его речь была взвешенной, голос ровным и убедительным, как у мудрого и трезвого государственного деятеля. На улицах стало спокойней, если не считать нацистов, гремевших своими жестянками для пожертвований или маршировавших отрядами с громкими песнями. Город оделся в красно-черные флаги со свастикой, а граффити с коммунистическим серпом и молотом были замалеваны надписями, сочившимися ненавистью к евреям.

Как-то утром булочник, открывавший свой магазинчик, поприветствовал Фрею «Хайль Гитлер!» и салютом, явно ожидая от нее аналогичного ответа. Девушка быстро прошмыгнула мимо него с опущенной головой и купила хлеб в другой лавке.

Где-то через месяц после назначения Гитлера Фрея включила поутру радио и услышала. что здание Рейхстага почти выгорело за ночь в пожаре. Предполагаемый поджигатель – голландский коммунист Маринус ван дер Люббе – был арестован на месте. Охваченная дурными предчувствиями, Фрея днем поспешила на квартиру к Вольфгангу – услышать его мнение по этому поводу. Бергер едва приоткрыл входную дверь, увидел ее и быстро затолкал внутрь.

– Тебе не следовало останавливать меня в тот день в «Кайзерхофе», – сказал он, прикуривая новую сигарету от окурка старой. – Теперь мы в серьезной беде. Это начало конца.

– Что вы имеете в виду? – спросила Фрея, а внутри все сжалось.

– Я ходил сегодня туда – к Рейхстагу то есть, – заговорил быстро Вольфганг. Его слова срывались с губ,

пока он шагал взад-вперед. – Не для того, чтобы поглазеть, нет. Я рассчитывал встретить Гюнтера. Где ему еще было быть? Он находит всю эту историю подозрительной, хотя ему вряд ли позволят высказать свое мнение. Этого голландца, которого арестовали, можно только пожалеть. Как он смог поджечь Рейхстаг в одиночку так, чтобы этого никто не заметил, пока не стало слишком поздно? Гитлер заявляет, что это начало восстания коммунистов. И собирается использовать этот поджог как оправдание для расправы с ними. И он с ними расправится, помяни мое слово.

Вольфганг как в воду глядел. В тот же день был принят Указ о поджоге Рейхстага, или Указ о защите народа и государства. Свобода печати и свобода самовыражения были ограничены, право на свободу собраний отменено, и канцлер с президентом получили вольную на отмену любых решений рейхстага по своему усмотрению. Фон Гинденбург оказался под полным контролем Гитлера. Отныне канцлер мог делать все что ему заблагорассудится; он не отчитывался ни перед кем.

– Это же полный абсурд! – возмутилась в разговоре с Вольфгангом Фрея. – С какой стати меня надо защищать от идей? Как они могут мне навредить?

У нее пропали аппетит и сон, и совсем не писалось. Хотя Вольфи и сказал ей, что рассказ о Герде великолепен – лучшее, что выходило из-под ее пера. Ее записная книжка пульсировала под матрасом, как будто это была невзорвавшаяся бомба. Какой смысл был в попытках себя выражать, когда ее рассказы были обречены на попрание, а одно то, что она осмелилась их написать, грозило ей большими неприятностями? Казалось, каждый раз, стоило Фрее выйти на улицу, ей попадались на пути мужчины в длинных тренчах и хомбургах, колотившие в чью-то дверь или заталкивавшие кого-то в машину, срывавшуюся потом с места и уносившуюся прочь. Агенты тайной полиции были везде. Они даже проникали в ее голову, отравляя ее самые сокровенные мысли. «Мы следим за тобой, – нашептывали они. – Брось нам вызов, и ты будешь следующей».

– Это разгром, – поведал ей Вольфганг. – Все писатели уезжают кто может. Гюнтер сказал мне, что Брехт бежал. И твой любимый Дёблин. Йозеф Рот тоже. Столько людей уже похватали, что нацисты создают тюремные лагеря повсюду.

– А вы не боитесь? – спросила Фрея.

– Кому нужен выгоревший старик? – ответил Бергер. – У них для жарки есть рыбка покрупнее.

К несчастью, в этот раз Вольфганг оказался не прав. В один из солнечных весенних вечеров в «Волшебный сад» заехал Руперт.

– Вольфи арестован, – сообщил он Фрее. – Мы договорись встретиться в кабаке утром, но он не явился. Бармен не видел его пару дней. Я сразу понял: что-то случилось. Поехал к нему на квартиру, позвонил в дверь, и тут вышел сосед и сказал, что его вчера забрали гестаповцы. Мне не хочется наводить справки. А то как бы и меня не бросили в камеру. Может, ты смогла бы узнать, где он? Красивой девушке сделать это проще, чем иностранцу с сомнительными связями.

– Да, конечно, я попытаюсь, – пообещала Фрея, уже ища глазами пальто.

Танцовщицы должны были появиться в клубе лишь часа через два, и она могла посвятить это время своим делам.

– Тебе не обязательно идти прямо сейчас, – сказал Руперт, положив ей на руку свою. – Как твое сочинительство, милая Фрея? Вольфи считает тебя жутко талантливой. Я охотно бы почитал ту твою рукопись, о которой он упомянул намедни. Она сказал: это что-то необыкновенное.

– Спасибо, Руперт, – рассеянно молвила Фрея. – Очень мило с твоей стороны. Надо заскочить к нему и забрать рукопись.

До девушки только что дошло, что у нее имелась лишь одна копия.

– Конечно, заскочим. Как только ты найдешь нашего общего друга, – спокойно сказал Руперт, но ему уже явно не терпелось поскорее выяснить, что с Бергером. – Ты знаешь штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе? Это громадное здание, не заметить его невозможно.

В этот момент в артистическую уборную заглянул Шварц.

– Слышу знакомый голос! – воскликнул он. – Руперт, каналья! Что ты здесь делаешь?

Оказалось, они были если не друзьями, то хорошими знакомыми. И Фрея, оставив их общаться, поспешила на Принц-Альбрехт-штрассе – полная недобрых предчувствий. Вдруг Вольфганг снова учудил? А вдруг кто-нибудь заметил, как он держал пистолет в отеле «Кайзерхоф», но по какой-то причине не умолчал об этом тогда и только сейчас сообщил полиции?

До полицейского участка Фрея добежала изрядно запыхавшейся. С трудом восстановив дыхание, она пробормотала свою просьбу сержанту, скучавшему в приемной. Тот направил ее на верхний этаж, предупредив о длинной очереди.

– Но у меня всего час, – отчаялась девушка, на что сержант лишь пожал плечами.

Комнату, в которой Фрее было велено подождать, заполнял шум разговоров и печатных машинок, чей дробный стук сливался в механическом хоре. Шум был оглушительным, и Фрее пришлось сильно повысить голос, чтобы быть услышанной, когда она повторила свой вопрос о Вольфганге Бергере.