Книга Джоан - Поль Тюрен

– «Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня»[8]. Этот стих легко истолковать, Джоан.

– Я думаю, да, Гарриэт.

– Голова означает твой разум. Левая рука – суровость Всевышнего, она служит опорой твоему разуму. Правая рука – любовь Всевышнего, она приносит тебе утешение. Ты понимаешь?

– А понимание разочаровывает?

– Никогда. Это свет и вознесение.

– Тогда, наверно, я не понимаю.

Джоан показывает другой стих.

– А это, Гарриэт? Как это истолковать? «Я – стена, и сосцы у меня как башни»[9].

– Ну, это яснее ясного…

Гарриэт молчит, глядя куда-то в пустоту, ей надо обмозговать эту ясность.

– Каждая из нас – аббатство. Каждая из нас обнесена стеной. И каждый новый день добавляет кирпичик к этой стене.

– А сосцы?

В этот самый миг звонит колокол, надо подниматься и идти на службу. Гарриэт благодарит Бога за то, что помог ей выкрутиться. Гарриэт знает, что Бог всегда придет на помощь. И всегда вовремя. Гарриэт удаляется мелкой рысцой, как будто с каждым шагом боится потерять сандалии. Джоан остается одна с Песнью песней. Ей еще хотелось спросить: что, собственно, значит «с рук моих капала мирра», что значит «поел сотов моих с медом моим», что значит «я скинула хитон мой», что значит «возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него»? Она еще пытается применить к этой внутренности толкование, столь дорогое сердцу Гарриэт.

– Полно… Внутренность – это душа, или вера, или же покаяние? А в таком случае…

Все без толку, текст Песни песней Соломона разлетается по воздуху, как пыльца одуванчика весной. Для Джоан удержать его на странице можно, только если перевести «хитон» «хитоном» и никак больше. Возлюбленный – это возлюбленный, соты и мед – это соты и мед. Джоан не знает, что значит быть аббатством. А вот слова соты мои с медом моим – это простая истина. Очевидность, от которой мягчеет в горле.

Если соты и мед значит только соты и мед, то бежать из аббатства значит бежать. Все сестры, присутствовавшие на собрании последней свечи, ломают голову, как же Джоан ухитрится это сделать. И все понимают, что Джоан отлично знает, как это сделать. Иначе она бы не обмолвилась о своем желании бежать. Дождется ли она ночи? Знает ли другой выход, кроме главных ворот? Надеется ли воспользоваться чьим-нибудь визитом? Вызовется ли отнести письмо местному помещику? Мало-помалу меня одолевает сон. Я еще молода, бессонницей страдают сестры постарше. Сквозь дремоту пять, десять, даже двадцать способов бежать проносятся у меня в голове, и все возможны. Они накладываются друг на друга, смешиваются, вступают в противоречие, ну и пусть. Иные смешны, как та нарисованная обезьяна, которую я видела однажды в псалтыре. Других обезьян я не видела за всю мою жизнь. В одном из моих снов Джоан взлетает над восьмиугольной башенкой, а аббатиса и Гарриэт пытаются собрать в ведро рассыпанные буквы Песни песней, как горошины перца.

Джоан не улетит. Но она покинет монастырь, ее воля и ее желание имеют силу пророчества. Чтобы узнать, как она это сделает, я должна дождаться следующего собрания последней свечи.

С этой мыслью я засыпаю по-настоящему. И в следующее мгновение просыпаюсь. Наступает холодный час заутрени.

* * *

Назавтра день как обычно, как каждый из тысяч дней в этих стенах. Только град, наводнения, пожары в хлеву, болезнь и смерть нарушают нашу рутину. Не считая всего этого, время течет медленно. В каком-то смысле мы воспроизвели здесь вечность, почти завидную. Быть может, только эта вечность и существует. Не в обиду будь сказано Господу нашему.

Сначала мы поем утренний гимн.

Iam lucis orto sidere, Deum precemur supplices.

«Солнце уже взошло, помолимся Господу». Потом монахини собираются в зале капитула. Распределяют дела на день, работы в полях и в саду. До девятичасовой службы наступает час, когда аббатиса удаляется в свои покои, чтобы заняться таинственными подсчетами. Возвращаясь к молитвам, она то сияет, то хмурится, смотря как обстоят дела с финансами аббатства. Эти дела не касаются молодых монахинь, таких как я.

Потом, днем, снова мессы и молитвы, снова гимн, исполняемый в сорок голосов, изучение Священного писания. После урока мы приступаем к чисто женским работам, согласно советам, которые давал святой Иероним своей ученице Деметриаде: «Старайся всегда иметь под рукой вязанье. Или пряди кудель. Крути веретено, продевай нить в основу. То, что напряли другие женщины, сматывай в клубки или собирай для тканья». Когда нет вязанья, есть кожа, а то мы плетем веревки, корзины из ивовых прутьев или соломы, немного режем по дереву, лепим горшки из сухой глины за неимением печи. Работы всегда хватает, я имею в виду ту, что не предназначена для слуг.

Полуденная месса, обедня, вечерня, после чего каждая сестра возвращается в свое и только свое одиночество, у себя в келье или в общей спальне. Через несколько минут некоторые из нас бесшумно встают. Джоан уже держит в руке трехдюймовую свечу.

* * *

Джоан не предложит нам податься с ней в бега, я это знаю. Не потому, что она считает нас недостойными ее побега. Она не хочет ставить нас перед трудным выбором. Она не просит нас сделать этот шаг, чтобы нам не пришлось сгорать со стыда за свою трусость. Ей, впрочем, удается говорить нам о своем желании бежать без малейшей гордыни. Что-что, а этого греха Джоан никогда не знала даже близко. Как и греха себялюбия. Вообще, из восьми пороков, перечисленных Евагрием[10], я знаю за ней только чревоугодие. Добавлю еще грусть и иногда отчаяние. (Я узнала, что для святого Фомы Аквинского есть только четыре смертных греха. Сладострастие не входит в их число. Я думаю, что святой Фома не ошибался.)[11]

Для Джоан бежать значит просто уйти, как в тот день, когда она перестала петь и двумя руками подняла подол своего облачения, чтобы идти спасать урожай. Побег не станет доказательством ее отваги. Однако, когда настанет час, мы все восхитимся ее мужеством. Джоан без конца повторяет нам, что оставаться там, где мы есть, тоже требует большого мужества. Мы изо всех сил стараемся ей верить.

Она не имела дерзости собрать вокруг себя двенадцать монахинь, как двенадцать апостолов. Это было бы вульгарным вызовом. Она довольствуется шестью сообщницами, отобранными очень тщательно, за то, что они не болтливы, за то, что они спокойны, и, если верить самой Джоан, за то, что они умны. Я долго не могла