Книга Джоан - Поль Тюрен

нет – она прислушивается. Слышит шаг, скрип двери или скрежет ключа. Сидит, затаив дыхание. И мы тоже не смеем дышать. Шаги удаляются, теряются вдали в коридоре, будто их и не было никогда. Или приближаются, становятся отчетливей и тверже, словно на ногах не кожаные сандалии, а железные башмаки. Нам страшно, что повернется дверная ручка, Джоан готова задуть свечу. Если кто-то войдет, то увидит, наверно, лишь неподвижные тени, и побоится пойти дальше. Побоится разбудить призраков умерших монахинь – и уйдет.

Шаги приближаются, потом замирают. Возобновляются словно нехотя, удаляются и стихают. Огонек по-прежнему горит. Проходит минута, и Джоан продолжает говорить.

– Это была не настоятельница, ее походку я бы узнала.

По словам Джоан, шаг у настоятельницы неровный, не как у хромого, нет, а как у кривобокого.

В сумраке Джоан говорит обо всем понемногу, о Боге и дьяволе, например, о добре и зле. Ее излюбленная тема – Рай. Она говорит, что прочла Библию только для того, чтобы найти там определение Рая, которое бы ее полностью устроило. Что-то, что могло бы послужить ей путеводной нитью, как будто она вышла в открытое море и должна ориентироваться по звездам. Этого определения Джоан так и не нашла, Рай остался неразгаданной загадкой. Эта загадка единственная по-настоящему важна для Джоан. Все остальное так или иначе вытекает из нее.

– Всевышний не для того дал нам Рай, чтобы мы им не пользовались. Принять Рай таким, как есть, проглотить его готовеньким, не задаваясь вопросом, что он значит, это все равно что говорить пустые слова. Никакого толку. Вы помните, что ответил Христос, когда к Нему привели неверную жену?

Ни одна из нас не отвечает, но все это знают. Христос сказал фарисеям: «Кто из вас без греха, пусть первым бросит в меня камень». Вот только Джоан имеет в виду другое:

– Когда к Нему привели неверную жену, Христос пал на колени. И писал на песке кончиком пальца.

Да, я вспомнила теперь, это есть в Евангелии от Иоанна. Христос писал на песке, никто никогда не узнает что.

– А вот я знаю, что Он писал на песке. Определение Рая и место, где он находится. Но этого мало. Мы не можем удовольствоваться буквами, написанными в пыли. Мы не можем пасть на колени и писать на песке слова «Я жива», а потом перестать жить.

Для Джоан Рай и Ад – это не две версии иного мира, а два вопроса, заданных здесь и сейчас. Не надо ждать смерти, чтобы узнать, о чем речь. Джоан еще говорит о дьяволе, об искушениях, о неверной жене, о тех, что обвиняли ее, а потом бежали, гонимые стыдом. Но каков бы ни был предмет, она всегда делает так, что с ее последним словом гаснет язычок пламени, утонув в воске. Сегодня, цитируя спокойным голосом Песнь песней Соломона («Беги, возлюбленный мой; будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических»[7]), она произносит следующие слова:

– Я хочу сбежать из монастыря.

В этот самый миг язычок пламени гаснет. Мы погружены во тьму.

4

На тот момент мы подумали, что это чудачество. Или просто образ. Джоан, конечно, говорила притчами на манер Христа. Иными словами, она хочет уйти в другой мир, потому что другой мир – это единственное место, где у нее есть шанс найти Рай. Только в таком ключе ее план побега перестал нас тревожить. И все же такого истолкования нам недостаточно. Судя по тону Джоан, это была не притча. Это было утверждение, но в ее утверждении слышалось что-то вопросительное. В ту ночь Джоан не спрашивала нашего мнения, но просила нашей помощи. И еще нашего одобрения.

Из аббатства не уходят. Единственный способ для монахини покинуть аббатство – умереть. Отдать Богу душу, испустить последний вздох, и чтобы тело предали земле. Каждая из нас уверена, что будет покоиться на кладбище аббатства, под крестом, недалеко от большого дуба. До Страшного суда дерево наших крестов разъедят ливни, они исчезнут, и сотрутся наши имена в списках. Вот тогда мы уйдем по-настоящему. И другого пути наружу нет. Обеты – это навсегда, они многого требуют, и аббатиса следит за их соблюдением. А если случается аббатисе отлучиться, сестры присматривают друг за дружкой. Мы называем это любовью к ближнему.

Скоро будет два года, как аббатиса впервые согласилась впустить в стены аббатства мужчину. Это иногда бывает. То приходит каменщик, нанятый для тяжелой работы, которая не по плечу ни одной монахине, то землекоп, которому поручено вырыть канаву. Или кровельщик со своим подмастерьем. В тот день их было двое, плотник и кузнец, – тут уж ничего не поделаешь, их пришлось позвать, чтобы осмотреть поврежденные ворота, разъеденные ржавчиной после проливных дождей. Аббатиса говорила, что они не закрываются и безопасность ее овечек под угрозой. Я думаю, она больше боялась, как бы самые молодые из нас не сбежали в эту лазейку. Перед аббатисой стояла дилемма: либо терпеть приоткрытые ворота, либо впустить в обитель двоих мужчин. Это был выбор из двух зол.

Плотник и кузнец пришли утром. Плотник, валлиец по имени Сёрл, разглядывал нас одну за другой. Он пришел чинить ворота, но, казалось, снимал мерки с нас. Он был, однако, приветлив и выглядел отцом семейства, который вот-вот станет дедом. Кузнец же, напротив, избегал нашего взгляда. Он ни разу не поднял на нас глаз. Долгие часы он простоял на коленях перед огромным замком ворот, спиной к нам. Имени своего он так и не назвал. Они ушли, и тяжелые ворота закрылись, отгородив нас от мира; аббатиса сама проверила, надежны ли запоры. Удостоверившись, что никто больше не войдет и не выйдет, она скрылась в своих покоях.

Никто не покинет аббатство. И происхождение здесь ни при чем. Служанки из бедных семей, крестьянки, дочери издольщиков и даже дочери крепостных, ничего не имеющие за душой, кроме рук, и не умеющие читать, кажутся мне иногда свободнее монахинь. Ничто не держит их здесь, кроме нищеты внешнего мира. Но для этих девушек монастырские стены – лишь стены, на них можно смотреть с двух сторон. Не будь нищеты, Джоан могла бы завидовать этой голытьбе. Она бы не раздумывая обменяла свое громкое имя Лидская на пару сабо. Но нищета – она есть.

* * *

Джоан не говорит притчами. Она предпочитает буквальный смысл каждого слова, когда переносный смысл, при всей его благодати, ее не удовлетворяет. Она слышала, как Гарриэт переводила ей слово