Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Следователь. Господин Кюхельбекер! Извольте отвечать по существу.

Кюхельбекер. Сказанное мною в сем случае о Пущине – к несчастию, истинно… Да, да, даже помню точно, он сказал мне вполголоса: «Вуле ву десендр Мишель?»[100]

Следователь (обращаясь к Пущину). Видели ль вы сего господина среди возмутителей на Сенатской площади?

Пущин. Господина Кюхельбекера я видел на Сенатской площади при войске с пистолетом в руках. Но куда он потом девался, мне совершенно неизвестно.

Следователь. Что вы имеете сказать по поводу слышанных вами его собственных слов?

Пущин. Напрасно господин Кюхельбекер показывает на меня сие – я никогда сего и в мыслях не имел.

Следователь (Кюхельбекеру). Что вы имеете ответить на это?

Кюхельбекер (после паузы). Право, я… Хоть в душе я уверен, что он был тем, кто меня вызвал на нанесение удара… Однако же, сомневаясь в сегодняшнем благоустройстве моих умственных сил и способностей, не считаю своего внутреннего убеждения достаточным к его обвинению. Пусть и его спросят по чести и совести; ужели он останется глухим для голоса их? Если он оправдает сам себя, да оправдает его Бог: а я ни слова не произнесу уже в свое защищение! Да будет воля Господня!

Следователь (Пущину). Что вы имеете сказать?

Пущин. Сколько ни испытываю память и совесть свою, не могу сего взять на себя, ибо не имел о том и мысли.

Генерал. Так как же, господин Кюхельбекер?

Кюхельбекер. Я… Право, я… Я совершено уверен…

На очной ставке Пущин решительно отверг своё подстрекательство стрелять в великого князя Михаила Павловича и генерала Воинова. По сути, милый Кюхля, недотёпа, заложил своего лицейского товарища Жаннó Пущина. Или даже, может быть, наклепал на него, чем, конечно, усугубил приговор Следственной комиссии.

Годы спустя, сохраняя дружбу с Вильгельмом, Пущин отплатит ему своеобразной монетой.

Из письма Пущина бывшему лицейскому директору Егору Антоновичу Энгельгардту, 21 марта 1845 года, Ялуторовск:

«Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житие в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством… Зачитал меня стихами донельзя, по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать».

Ирония не без яда чувствуется в этих словах, так и рисуется картинка: долговязый писака, конвоируемый женой, за верёвочку тянет тележку, доверху гружённую исписанной бумагой.

Это про творчество. А вот про спутницу жизни:

«Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав её необыкновенно тяжёл, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки… Баба беснуется на просторе; он же говорит: „Ты видишь, как она раздражительна!“».

Всё-таки это зло сказано. Как-то плохо вяжется с объятиями и «прежним лицейским чувством».

Но вот что интересно. Вскоре после смерти Кюхельбекера Пущин сблизится с его вдовой, Дросидой Ивановной. Несколько лет они проживут вместе. И сын Иван родится у неё в октябре 1849 года в доме одинокого Жаннó. Отец возьмёт его к себе на воспитание, но официально признать не сочтёт возможным: в метрической книге дитя запишут как Ивана Николаевича Васильева, и его усыновит дядя Николай Пущин и даст свою фамилию. А Дросида Ивановна, которой на данный момент всего 34 года, уедет доживать свой век в родной Баргузин. Старшие её дети, от Кюхельбекера, будут отправлены к родственникам в далёкую Европейскую Россию, чтобы там у них было воспитание и положение в обществе.

За дальностью расстояния видеться с детьми ей не приходилось. В 1869 году у вдовы Кюхельбекер возникла краткая переписка с дочерью, которая собирала материалы о своём отце в связи с публикацией его стихов.

Из письма Дросиды Кюхельбекер дочери Юстинии Косовой, 1869 год:

«Любезная моя дочка Тиночка, ты очень порадовала меня приятною вестию, что сочинения твоего покойного отца будут вскоре напечатаны. Правду он говорил мне: вспомнят меня рано или поздно… Прибыл он в Баргузин… в начале тридцатых годов, а в каком именно, не упомню, и по прибытии поселился там на житьё у брата его Михаила Карловича Кюхельбекера… Обладая практическим знанием агронома, он с любовью занимался на собственные средства хлебопашеством и сенокошением… Впоследствии ему как-то наскучила возня с сельским хозяйством… обстановка поселянина для него была тяжким бременем жизни, через что он часто грустил – даже до болезни…

Он до самой почти смерти был в движении, а за день до смерти ходил по комнате и рассуждал о том, что, несмотря на дурную погоду, он чувствует себя как-то особенно хорошо…

Отец твой был религиозный, любил помогать бедным, но характера от болезни был раздражительного».

Дело № 44

Иван Иванович Пущин

Православный.

Родился 4 мая 1798 года.

Брат декабриста Михаила Пущина (о семье см. дело № 37).

Воспитывался в Царскосельском лицее. В 1817 году, по окончании Лицея, вступил в службу прапорщиком в лейб-гвардии Конную артиллерию. В 1820 году произведён в подпоручики, в 1822-м в поручики. Увлёкшись идеей общественного служения, подал прошение об увольнении от военной службы для определения в статскую. В 1823 году принят сверхштатным членом в Петербургскую уголовную палату с чином титулярного советника; в том же году назначен судьёй Московского надворного суда. В 1825 году произведён в коллежские асессоры.

Был членом ранних декабристских организаций; в Северном обществе был членом Коренной думы и председателем Московской управы. В дни междуцарствия приехал из Москвы в Петербург и принял участие в подготовке выступления.

14 декабря присутствовал на Сенатской площади, посильно руководил мятежниками.

Арестован 16 декабря.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращен до 13 лет.

Приметы: рост два аршина восемь вершков[101], лицом чист, смугловат, волосы на голове, бровях и бороде темно-русые, глаза карие, нос средственный, островат; на обеих руках от прививной оспы пятна; ноги ниже колен в жилах от английской болезни; от удара лошадиного на обеих ногах по пятну.

Был заключён в Шлиссельбургскую крепость, в 1827 году отправлен в Читинский острог, затем в Петровский завод. В 1839 году обращён на поселение в Туринск Тобольской губернии. В 1843 году вместе с Евгением Оболенским перебрался в Ялуторовск.

После амнистии в 1857 году приехал в Петербург для свидания с сестрой Е. И. Набоковой, затем в Москву. В том же году женился на вдове декабриста Фонвизина, Наталье Дмитриевне, урождённой Апухтиной. Жил в имении Марьино Бронницкого уезда Московской губернии.

Внебрачные дети: Анна (1842–1863), Иван (1849–1923; воспитывался братом Николаем).

Умер 3 апреля 1859 года в Марьине.