Мемуары мавра - Лайла Лалами

проклята, и мы все умрем здесь, на чужбине. Проще повеситься на ближайшем дереве самому, чем ждать, пока смерть придет ко мне по собственному жестокому усмотрению. Такова была глубина моего отчаяния, что эта богопротивная мысль не вызвала во мне немедленного отторжения, какое вызвала бы в другое время.

Дорантес стоял над мертвецами, и на лице его было написано признание поражения.

– Нам придется их оставить, – тихо произнес он.

– Нет, – ответил Диего. – Мы должны похоронить их по-христиански.

– Как? У нас нет лопат.

– Можем выкопать могилы собственными руками.

– Никому из нас не хватит сил, чтобы это сделать, а даже если и получится, то могилы будут такие мелкие, что дикое зверье доберется до них еще до заката.

– Но не можем же мы просто бросить их здесь.

– Придется. Сейчас нам нужно заботиться о собственных жизнях.

Казалось, Диего вот-вот расплачется. Смерть этих двоих, потеря монаха, осознание того, что мы все еще очень далеко от Пануко, – все это стало для него непосильной ношей, и он прикусил губу и отвернулся от нас.

Со своего места под деревом я заметил, что конечности обоих покойников распухли, а лица приобрели неестественный розовый цвет. Казалось, даже в вечном сне их терзают муки. И тут я подумал, что все же нет ничего, чего эти двое не отдали бы, чтобы оказаться сейчас на моем месте. Я был жив. Солнце согревало мое лицо и руки. На бедро приятно давила фляга, наполненная пресной водой. Рядом жук силился утащить крошку в свое гнездо, работая медленно и терпеливо и ничуть не смущаясь расстоянием до цели. Чем дольше я наблюдал за ним, тем дальше отступало мое отчаяние. Я сказал себе, что должен выжить. Если не ради себя, то ради всех тех, кого оставил дома.

– Диего, – позвал я, вставая. – Помоги мне отнести их к реке. Мы можем хотя бы предать их тела воде.

14. Рассказ о каранкавах

Помню, было позднее утро. Мы лежали на зеленой траве и ели голубику, которую насобирали по пути. От скудной пищи и влажного жаркого воздуха нас охватило странное безразличие ко всему. Дорантес лежал на животе, положив голову на сложенные руки, а Кастильо, свернувшись калачиком на боку, погрузился в сон и дышал с тихим присвистом. Я услышал тихий шелест крыльев насекомого, и на мою грудь приземлился кузнечик. Он склонил голову и посмотрел на меня, чужака в его мире. Вдруг под чьей-то ногой хрустнула ветка. Я едва успел сесть, как на поляну вышли индейцы. Их было десять. Все – охотники, вооруженные копьями и луками. Один из них тащил на спине прекрасную самку оленя. Ее задние ноги волочились по земле, а глаза застыли, удивленно глядя куда-то вдаль. У других на плечах висела добыча поменьше, в основном – зайцы. Мы вскочили на ноги и стали представляться, медленно произнося имена:

– Мустафа.

– Дорантес.

– Кас…

– Я знаю, кто вы, – ответил один из них.

Его тело блестело от жира – обычный в этих местах способ отгонять москитов, который при этом придавал индейцу угрожающий вид. По обе стороны от его лица свисали аккуратные косички, украшенные перьями попугаев. Взгляд у него был прямой, но безразличный. А когда он говорил, его голос требовал внимания от всех окружающих.

– Я слышал о вас от капока, торговца ракушками, – добавил он.

Но что он слышал? Были ли это только удивительные новости о нашем крушении у берегов острова Злоключений несколько месяцев назад? Или это были горькие жалобы на то, что мы принесли с собой болезнь, которая за одну короткую зиму убила бо́льшую часть ханов и капоков? Возможно, он слышал историю, содержавшую все эти подробности, а может быть, даже и приукрашенную. Как бы то ни было, я надеялся, что это не были рассказы о каннибалах среди нас. Болезни всегда можно найти оправдание, но поедание человечины простить невозможно. Старики учат нас: пусть друзья помнят обо мне, остальные пусть обо мне забудут.

– И мы слышали о вашем великом народе, – выпалил я.

Моя лесть не произвела на говорившего охотника никакого впечатления, и остальные, судя по всему, решили следовать его примеру.

– Как вас зовут? – спросил я, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Балсехекона, – ответил он.

Он был из племени каранкава. Как и другие племена в этих местах, каранкавы были охотниками и рыбаками, переносившими стоянку в зависимости от времени года. Зимой они собирали устриц, ловили форелей и окуней или собирали съедобные коренья, росшие на мелководье в бухтах. Летом они питались орехами и ягодами и охотились на оленей, зайцев и прочую дичь. Теперь, когда наступили теплые месяцы, они встали лагерем неподалеку от того места, где мы отдыхали на лугу, не подозревая об их присутствии.

Последние три дня мы питались одной голубикой, и при виде оленя голод проснулся с новой силой, но нам нечего было отдать в обмен на мясо. Я уже смирился с тем, что придется и дальше собирать ягоды, но тут заметил, как заметался взгляд Дорантеса. После, как мне показалось, яростного внутреннего спора, он сунул руку в карман штанов, и я увидел юкатанскую серьгу, отданную ему Бернардо Родригесом в Севилье в придачу ко мне. Я не видел эту золотую серьгу с того самого дня, почти двумя годами раньше, когда стоял в гостиной Луиса де Прадо и молился Всевышнему, чтобы Дорантес отказался от сделки. Это внезапное воспоминание – встревоженный Родригес, стоящий в роскошной комнате с написанными маслом портретами, наблюдающими за нами со стен, – на миг затмило собой нынешнюю картину: Дорантеса, стоящего посреди зеленого луга и вкладывающего золотую безделицу в руки Балсехеконы, пока мы все молча наблюдаем за происходящим. Я и представить себе не мог, каким образом Дорантесу удавалось скрывать эту серьгу во время всех наших испытаний и отчаянных обменов.

Балсехекона посмотрел на серьгу с умеренным любопытством, а потом вернул ее.

– Возьми! – закричал Дорантес, поднимая серьгу на солнце. – Возьми! Это золото! Возьми ее, и дай нам немного мяса, – он указал на оленя.

Серьга снова оказалась в руке Балсехеконы, и в конце концов он перестал сопротивляться. Без дальнейших слов он и остальные каранкавы подняли с земли оружие и пошли. Мы последовали за ними. Их лагерь состоял из десятка передвижных жилищ, поставленных в тени шелковичных деревьев. Возле каждой хижины были аккуратно сложены инструменты и утварь. Две юные девушки орудовали ступкой и пестиком, пока их мать раскрашивала оленью шкуру яркой красной краской. Старик испытывал только что сделанную флейту, играя ноты и подравнивая отверстия