Мемуары мавра - Лайла Лалами

Наша жизнь у каранкавов была полна несчастий. Я знаю, что мои кастильские спутники подробно рассказали об этом Королевскому суду, но упоминаю об этом по другим причинам. Я говорю о том, что наша жизнь у каранкавов была полна несчастий, потому что то, что начиналось как безразличие, переросло в такую жгучую враждебность и жестокость, что мы не решались им перечить. Мы начали поговаривать о побеге, но не знали, сможем ли долго прожить в глуши без индейцев, знающих эти места и источники пищи и воды. По вечерам, когда мы сидели, словно отверженные, на краю лагеря, где нам разрешалось спать, я наблюдал, как лица Кастильо и Дорантеса, освещенные неровным пламенем костра, наполняются отчаянием. И я понимал, что эти лица – отражения моего собственного.

* * *

Однажды рано утром я проснулся и обнаружил, что место рядом со мной пусто. На постели остался только отпечаток тела Дорантеса. Я тут же почуял неладное, потому что он никогда не выходил из хижины раньше меня. Мы получили одинаковые распоряжения с рассветом идти собирать хворост, но Дорантес привык оставаться в постели ровно на миг дольше меня, дожидаясь, пока я встану и выйду из хижины, прежде чем последовать за мной. Таким образом он поддерживал иллюзию, что, хотя мы оба служим каранкавам, он когда-то был моим хозяином, а я – рабом. Нет лжи более соблазнительной, чем та, что мы используем для самоуспокоения.

Я протянул руку через пустое место и разбудил Кастильо. Мы тихо обошли лагерь в поисках Дорантеса, но так и не нашли его. Женщины каранкавов, встававшие рано, как и мы, тоже заметили его отсутствие. За завтраком они рассказали об этом своим мужчинам, которые тут же накинулись на нас.

– Куда ушел ваш брат? – спросил касик.

Каранкавы часто называли нас братьями – я против этого не возражал и не обращал на это особого внимания, но сегодня это слово таило в себе смысл, пугавший меня.

– Он не сказал, – ответил я. – Я ничего не знаю.

Балсехекона отхлебнул из фляги.

– Сбежал, – заключил он.

– И это после всего, что мы для него сделали, – заметил касик.

– Наверняка украл что-нибудь.

– Как его брат в тот раз.

– Да и ленивый он был, – заключил Балсехекона.

В глазах каранкавов не было более постыдного качества, чем праздность. Вдруг Балсехекона тупым концом копья ударил меня сзади по ногам. Следующий удар пришелся по плечам Кастильо, который упал на колени. Мы побежали делать свою работу, пока Балсехекона не разозлился еще сильнее.

Собирая в тот день хворост, выскребая и промывая оленьи шкуры, я чувствовал, как во мне нарастает злость. Дорантес привез меня в Страну индейцев, где я не видел ничего, кроме страданий, из-за него меня избили, а для побега он выбрал тот самый момент, когда я позволил себе думать, что связь между нами превратилась в товарищескую. В попытках найти утешение я тоже пришел к самообману.

– Как думаешь, почему он ушел? – спросил меня Кастильо, когда мы остались в тот вечер с ним вдвоем в хижине.

– Не хотел делать работу, которую они заставляли его делать.

– Но почему он не подождал нас?

«Потому что это Дорантес. Он думал только о себе», – подумал я и уже собирался сказать это вслух, но тут мне пришло в голову, что он мог уйти просто потому, что ему было невыносимо оставаться рядом с юным Кастильо, напоминавшим ему о брате, которого он потерял. Поэтому я не ответил ничего.

– Поверить не могу, что он вот так запросто бросил нас, – сказал Кастильо.

Мне к тому времени уже исполнилось тридцать три года, и я повидал на своем веку немало несчастий. Но Кастильо был намного моложе меня – на вид ему было лет двадцать. Он был потрясен предательством, и это пробудило во мне желание защитить его, вроде того, что я испытал, когда увидел его печаль от разлуки с дочерью доктора. (Я уже говорил о ней? Она была пассажиром на «Милости Божьей». Кастильо часами торчал на верхней палубе, притворяясь занятым каким-нибудь делом, пока не выходила она. На вид девушка была чуть старше него, и поговаривали, что она уже была обещана какому-то поселенцу, но Кастильо все равно пытался разговаривать с ней. В конце концов решение Нарваэса разделить эскадру вынудило даму остаться на корабле.)

– Как вы подружились с Дорантесом? – спросил я у Кастильо.

– Он воевал вместе с моим старшим братом Мигелем во время восстания комунерос, – ответил Кастильо. – Они подружились. Когда мой брат умер от чахотки, Дорантес предложил мне отправиться вместе с ним в Индии. Он говорил, что я стану очень богат или в худшем случае стану коррехидором[37] в новом городе. Но мой отец не хотел, чтобы я уезжал. Он уже потерял из-за болезни одного сына и не хотел потерять другого в походе.

– Но ты не послушался, – произнес я, увидев в его рассказе историю собственного неповиновения и упрямства.

– Не послушался, – согласился Кастильо. – Мне слишком хотелось пойти по стопам Мигеля, поэтому я продал клочок земли в Саламанке, который унаследовал от дяди по материнской линии, и присоединился к экспедиции. А теперь…

– А теперь мы здесь, – закончил за него я.

В кустах пели сверчки, которых внезапно прервал крик младенца. Это был крик голода, но вскоре мать приложила ребенка к груди, и крик затих.

– Мы найдем способ выбраться отсюда, – сказал я. – Вот увидишь.

Думаю, я пытался обнадежить себя не меньше, чем его.

Как оказалось, долго ждать мне не пришлось. Один из мальчишек-каранкавов, которому я сделал из тростника флейту, научив его старой аземмурской мелодии, рассказал мне, что Дорантес ушел жить в племя, называвшееся игуасе, кочевое племя, иногда торговавшее с каранкавами. Кастильо захотел отправиться в путь сразу же. Он был уверен, что каранкавы убьют нас точно так же, как убили остальных, и это лишь дело времени. Я немного остудил его пыл.

– Подождем еще неделю, – сказал я. – Через неделю наступит новолуние, и в лесу будет достаточно темно, чтобы укрыться. А за эту неделю у меня будет достаточно времени, чтобы разузнать, как лучше всего добраться до стоянки игуасе.

– Хорошо, – произнес Кастильо, а потом добавил: – Спасибо.

Прежде никто из кастильцев не говорил мне этого слова.

15. Рассказ об игуасе

Вдоль извилистой тропинки на траве бриллиантами сверкали капельки росы. Воробьи с любопытством рассматривали нас с высоких ветвей тополей. Под ногами толстым