Мемуары мавра - Лайла Лалами

слоем лежали опавшие листья. Дальше тропинка спускалась к реке, где женщина чистила шкуру, скребя ее с таким усердием, что даже не услышала нашего приближения, пока мы с Кастильо не оказались совсем рядом. Она обернулась, и я увидел, что на самом деле это мужчина, чье худое тело и украшенное ракушками платье сбили меня с толку. От середины пробора в черных волосах тянулась седая прядь, хотя он еще был молод. В правом ухе у него была костяная серьга из тех, что носили игуасе. Черты его лица были мелкие и изящные, а добродушный вид сразу же меня успокоил. Я никогда не видел таких, как он: мужчина, одетый женщиной, делающий женскую работу, делящий ложе с другим мужчиной, но во всех прочих отношениях – обычный член своего племени. Я постарался скрыть свое удивление. Наш вид тоже не произвел на него впечатления – он уже слышал о нас и от Дорантеса, и от торговцев, проходивших через стоянку игуасе.

Его звали Чаубекван, и, помимо работы по хозяйству, он был целителем. Промывая оленью шкуру, он расспрашивал нас о зимовке с капоками на острове Злоключений.

– Многие из них умерли от кишечной болезни, – заметил он. – Но ты выжил. Как ты от нее вылечился?

Я присел на корточки рядом с ним, взявшись за один конец шкуры и помогая отжать воду.

– Не стану утверждать, что я что-то вылечил, – ответил я.

– Но почему ты выжил, когда многие другие погибли?

Я задумался. Я вспомнил, что не пострадали те из нас, кто утром за завтраком пил отвар дубовых листьев, и рассказал об этом Чаубеквану.

– Дубовые листья от живота? – переспросил Чаубекван.

Он склонил голову набок, на минуту задумавшись. Как целитель, он, естественно, старался узнать больше о болезнях и всегда искал новые лекарства. Упоминание о нашем отваре так заинтересовало его, что он пригласил нас в лагерь игуасе.

Место было скромное. С дюжину жилищ, которые легко можно было разобрать, выстроились вокруг хижины побольше, которая служила для религиозных обрядов. Месяцы, проведенные среди грозных каранкавов, научили меня кланяться касику, отводить взгляд от проходящих мимо девушек, позволять детям тянуться к моей бороде, не отстраняясь в ожидании боли, поэтому, входя в лагерь, я хорошо понимал, как нужно себя вести. Но игуасе, казалось, не обращали внимания на мое нескрываемое почтение. Они продолжали заниматься своими делами и того же ожидали и от меня.

Нам очень повезло, что мы встретили Чаубеквана. Теперь мы стали его гостями, и касик Оньясе не возражал против того, чтобы мы присоединились к его племени, при условии, что мы будем отрабатывать свою еду и соблюдать законы и обычаи племени. За исключением обрывков ткани и потрепанных шкур, у нас не было никакого имущества, достойного упоминания, но мы разложили их в тенистой части лагеря под любопытными взглядами горстки восторженных мальчишек, которые оторвались от игр, чтобы поглазеть на нас. На закате наконец появился Дорантес, согнувшийся под тяжестью огромной вязанки дров. Подошедшая женщина помогла ему снять вязанку со спины, и он направился к нам неспешным шагом, не выказывая никаких чувств.

– Вы пришли, – произнес он отрешенно.

– Ты бросил нас! – воскликнул Кастильо.

Его голос прозвучал тонко, а легкая гнусавость придавала ему совсем детское выражение, о чем он прекрасно знал, но чего никак не мог исправить.

– Ничего подобного. Я убежал от каранкавов.

– А мы? Ты не подумал, что будет с нами?

– Вам опасность не грозила. Они убили моего брата. Следующим они убили бы меня, если бы я не сбежал.

– Но они могли убить нас из-за тебя. Ты совсем об этом не подумал?

– Я оставил тебя с Эстебанико, который говорит на их языке и понимает их нравы. Я знал, что он найдет способ выбраться из их лагеря. И вы благополучно добрались, разве не так?

– Меня не это беспокоит, и ты это знаешь.

– Я уже достаточно наслушался твоих обвинений, Кастильо. И, кстати, это племя немногим лучше.

Теперь Дорантес повернулся ко мне и начал перечислять свои жалобы, загибая пальцы: игуасе заставляли его таскать хворост в огромных количествах, отчего у него на коже оставались глубокие порезы и невыносимо болела спина; они взяли его охотиться на оленей на весь день, и он так устал, что уснул еще до того, как приготовили ужин; они пили какую-то смесь, от которой сидели пьяными допоздна, плясали и пели так громко, что ему никак не удавалось выспаться; они принимали и даже чествовали содомитов, хотя их стоило бы изгнать.

– Поэтому и от игуасе я тоже собираюсь уйти, – сказал он в заключение.

– Как мило с твоей стороны сообщить нам об этом заранее, – буркнул Кастильо.

– Зато ты не сможешь потом сказать, что тебя не предупреждали, – парировал Дорантес.

Кастильо медленно покачал головой, и я подумал, что Дорантес был то ли слишком горд, то ли слишком глуп, чтобы признать, что его обида была оправданна. Я слушал перебранку своих спутников, а сам тем временем думал, действительно ли игуасе настолько суровы, как говорил Дорантес. Только что совершив один пугающий побег, я не чувствовал в себе готовности к новому. Что будет, если игуасе станут жестоко с нами обращаться? Что, если мне снова придется бежать? Неужели я обречен скитаться от племени к племени, всякий раз опасаясь за собственную жизнь? Возможность бесконечного изгнания навалилась на меня с такой силой, что я был готов пожертвовать чем угодно, лишь бы не чувствовать себя брошенным на произвол судьбы.

Но когда на следующий день игуасе взяли нас охотиться на оленей, я обнаружил, что, в отличие от остальных племен, с которыми мы жили до этого, они долго бежали за оленем, иногда три или четыре часа, а потом пытались убить его копьем. Пусть это был и тяжелый труд, но он хотя бы не требовал искусного обращения с луком и стрелами. Нам с Кастильо удалось убить молодого самца, и вкус его мяса, зажаренного на костре, сполна окупил затраченные усилия. Что же до другой жалобы Дорантеса, то москиты в этих местах были столь многочисленны и кровожадны, что отгонять их удавалось, только сжигая сырое дерево. Дым прогонял их, но от него слезились глаза. Ночью нам приходилось по очереди поддерживать костер, но и в этом не было ничего невозможного.

И все равно Дорантес настаивал на том, чтобы уйти в другое племя, где его не будут заставлять так много работать, как у игуасе. Едва закончились весенние дожди, он начал готовиться к уходу. Он сделал себе небольшую сумку из обрезков оленьей кожи и