Мемуары мавра - Лайла Лалами

Звон в ушах начал слабеть, уступая место острой боли. Чуть выше локтя у меня зиял глубокий порез, из которого на руку текла кровь.

– Нужно перевязать его, – предложил Диего.

– Все не так плохо, как кажется, – сказал я. – Нужно только немного дубовой коры, чтобы закрыть рану.

Я храбрился, насколько мог. Мне не хотелось доставлять Леону удовольствие видеть меня слабым.

– Я принесу, – ответил Диего, вставая.

Я лег и снова закрыл глаза. Из всех унижений, которые я перенес в Стране индейцев, это оказалось для меня самым тяжелым, потому что я был совершенно не виновен в том, в чем меня обвиняли, и потому, что слово «раб», которое использовал Леон, снова пробудило во мне боль, которую я старался похоронить. Мое сердце пылало от злости, и, залечивая раны, нанесенные мне каранкавами, я постоянно думал о том, как отомстить Леону.

* * *

Жизнь шла своим чередом: мое время было занято грязной работой, сон стал беспокойным, а пищу я поглощал в спешке, опасаясь, что каждая трапеза может стать последней. Однажды, возвращаясь с реки с кувшинами воды на спине, я заметил Леона, который что-то ел, спрятавшись в кустах. «Опять, – подумал я. – Он опять украл еду». Злоба вспыхнула во мне, словно пожар в сухих кустах, и, не задумываясь о последствиях своих действий, я подозвал знаками проходивших мимо троих юношей-каранкава и указал им на укрытие Леона. Они застали его поедающим орехи из зимних запасов и приволокли к Окманцулу. На этот раз обошлось без долгих расспросов – его поймали на месте преступления. Я ощущал глубокое удовлетворение, наблюдая, как мой обвинитель путается в собственной лжи, но момент отмщения оказался коротким. Каранкавы начали бить Леона, а когда он занес кулак, чтобы ударить одного из них в ответ, они ткнули его копьем в грудь, убив на месте. В моем мстительном сердце тут же поселился страх.

* * *

Однажды мы с Диего толкли в ступе орехи, но Балсехекона оторвал его от работы и повел в центр лагеря. Стояло холодное осеннее утро. Деревья были голые, и землю устилали пожухлые красные и желтые листья. В большой луже отражалось серое небо. Мы с Диего разговаривали о том, как каждый из нас отсчитывал время, о различиях между юлианским календарем, основанным на движении солнца, и календарем Хиджры, который следовал движению луны. Здесь, вдали от родных земель и народов, никто из нас не мог быть полностью уверен в дате – мы старались рассчитывать ее как могли.

Но теперь Балсехекона потащил Диего за волосы. Ноги бедного юноши волочились по земле, оставляя за собой сырые борозды. Он хватал руками воздух, пытаясь найти равновесие и снова подняться на ноги.

– Что происходит? – крикнул я и побежал за ними следом.

Заметив суматоху, Дорантес и Кастильо бросили мыть шкуры. Мы все последовали за Балсехеконой на площадь в центре лагеря, где, положив ладони на круглый живот, стояла его беременная жена. Она была вся в слезах. Одна из сестер стояла рядом с ней, обняв ее за плечи. Другие женщины наблюдали за происходившим, стоя у своих хижин.

– В чем провинился Диего? – снова спросил я. – Зачем вы его утащили?

– Он был в ее сне, – ответил Балсехекона.

– Во сне?

– Что он говорит? – спросил Дорантес.

– Говорит, это был сон, – ответил я, а потом обратился к Балсехеконе: – Что за сон?

– Он украл ее ребенка и убил его, – сказал Балсехекона.

– Что вы имеете в виду?

– Это он? – спросил Балсехекона у жены.

Она кивнула.

– Ты уверена, что не перепутала его с кем-то из остальных? – спросил Балсехекона, указывая на Дорантеса, Кастильо и меня.

– Но в чем его вина? – спросил Дорантес.

Он стоял рядом с Диего, положив ладонь на локоть младшего брата, словно собирался вырвать его руку из руки Балсехеконы, но не решался этого сделать.

– Что не так? – снова спросил он.

Диего ничего не сделал ни женщине, ни ее ребенку. Насколько я мог судить, он был виноват лишь в том, что привиделся ей во сне, где причинил вред ей и ребенку. Но каранкавы придавали огромное значение своим снам, считая их предвестниками будущего.

Жена Балсехеконы покачала головой. Подолом рубашки она утерла слезы.

– Нет, – сказала она. – Это был он.

Без дальнейших церемоний Балсехекона провел ножом по горлу Диего. Кровь брызнула мелким туманом. Теплые капли упали на мои руки, но большая часть хлынула прямо на Дорантеса, закрывшего глаза. Его лицо сразу стало похоже на кровавую маску. Когда он снова открыл глаза, он показался мне совсем чужим. Диего осел на землю перед нами, истекая кровью, словно агнец в день Ид аль-Фитра[36]. Дорантес бросился на колени и нежно взял ладонями голову брата.

– Диего! – закричал он. – Диего, брат мой! Брат!

Глаза Диего блеснули. Он пытался что-то сказать, но из-за крови, наполнившей рот, слов было не разобрать. Он поднес дрожащую руку к шее.

Я сорвал с себя набедренную повязку и попытался закрыть ею рану. Ткань жадно впитывала кровь, но кровотечение не останавливалось. Спустя несколько мгновений прямо на наших глазах добрая душа Диего покинула его тело.

– О боже, – выдохнул Кастильо, одной ладонью прикрывая рот, чтобы сдержать крик, а другую положив на плечо Дорантеса.

Но Дорантес оттолкнул его. Очень нежно он поднял брата на руки и понес его мимо наблюдавшей толпы на нашу сторону лагеря. Той ночью мы похоронили Диего в лесу под уханье бдительной совы.

Размышляя теперь о тех событиях, я понимаю, что со смертью Диего что-то изменилось. Дорантес стал другим человеком. Он почти перестал разговаривать, а всякий раз, когда Кастильо пытался завязать с ним разговор, Дорантес грубо прерывал его. Казалось, любовь и дружба, которыми Дорантес одаривал Кастильо, теперь, когда не стало брата, не давали ему покоя. Он больше не хотел иметь ничего общего с Кастильо. Ночью Дорантес пытался сдержать слезы, но я все равно его слышал, даже если он лежал на боку, зарывшись лицом в шкуру.

После смерти Диего каранкавам сразу наскучило наше присутствие. Задания, которые несколькими неделями ранее были бы оплачены хорошим ужином, теперь, казалось, гарантировали лишь то, что нас не будут бить. В надежде на лучшее обращение, мы отдали последнее, что у нас было, – остатки одежды, топор, перчатки Леона. Мы играли с их детьми. Мы даже пытались поучаствовать с ними в плясках. Но, судя по всему, это не изменило их мнения о нашей склонности к воровству, недостатке чести и бесполезности. Не прошло и месяца, как Гутьеррес, Уэльва и Вальдивьесо имели неосторожность зайти в хижину, в которую каранкавы запретили входить.