Мемуары мавра - Лайла Лалами

– Она была молоденькая, – начал Леон. – Наверное, лет двенадцати или тринадцати, с маленькой грудью и широкими бедрами. Я затащил ее в хижину, где они хранили орехи и масло. Сначала она сопротивлялась. Сами знаете, с ними всегда так. Укусила меня сюда и сюда, – он указал на плечо и руку. – Но через некоторое время она перестала брыкаться. Думаю, ей понравилось. А потом была еще одна девчонка, из…

Я набросился на него прежде, чем он понял, что происходит. Мы повалились на землю, и я схватил его за горло и не отпускал. Он пытался поймать ртом воздух. Под опухшими губами я видел кусочки мяса, застрявшие в его кривых зубах. Удивление в его глазах быстро сменилось злобой. Он попытался оттолкнуть меня, но я прижал его к земле. Я бы задушил его, если бы Диего не оттащил меня.

– Успокойся, Эстебанико, – сказал он. – Успокойся. Сейчас-то какой в этом толк?

Остальные помогли Леону встать. Он попытался броситься на меня, но его удержали. Он присоединился к нам слишком поздно, и союзников среди нас у него не было. Поэтому он процедил что-то сквозь зубы – я не расслышал, что именно, – и снова сел. Бой барабанов заглушил звуки нашей ссоры, а каранкавы были слишком увлечены танцами, чтобы заметить потасовку. Но с того вечера между мной и Леоном началась вражда.

* * *

В те дни, когда не ходили на охоту, мы зарабатывали пищу другими способами. Носили воду с реки, мыли шкуры, собирали огромные охапки хвороста, которые носили, связав веревками, на голых спинах. Поначалу мы занимались этой работой добровольно, надеясь заработать еду в конце дня. Но вскоре установился порядок. Каранкавы начали отдавать распоряжения, а если кто-то из нас не соглашался, его могли лишить пищи или избить палкой. Были и другие правила. Наш костер должен был располагаться на почтительном расстоянии от центра лагеря, нам запрещалось входить в некоторые хижины, мы не могли касаться предметов, которыми индейцы пользовались для своих церемоний, и нам было запрещено разговаривать с девушками.

Только дети не боялись нас и ничуть не тревожились. Казалось, что они особенно интересуются мною, потому что цвет моей кожи сильно отличался от цвета кожи моих товарищей. Дети часто приходили посмотреть, как я работаю, и именно благодаря им я научился хорошо говорить на языке племени – до той поры мне приходилось полагаться на свои знания языка капоков, но теперь я смог расширить словарный запас и знание грамматики. Ценой новых знаний стало то, что иногда мальчики, а временами и одна-две маленьких девочки дергали меня за бороду, катались на мне или связывали меня, чтобы посмотреть, как я справлюсь с узлами. Я был для них игрушкой. Для них это были безобидные забавы, но мне это быстро стало надоедать.

Хотя знание языка племени каранкава давало большие преимущества, оно дорого мне обошлось, потому что я, сам того не выбирая, стал переводчиком. Однажды днем в конце весны пришел Балсехекона и заявил, что из запасов племени стала пропадать вяленая рыба. Даже вообразить, что один из индейцев нарушил правила племени, было невозможно, а это означало, по словам Балсехеконы, что вор – один из чужаков. Нас обескуражило такое обвинение – мы ничего не брали. Касик Окманцул, до того стоявший в стороне, возле груды оленьих костей на краю лагеря, подошел к нам.

– Скажи своим людям, чтобы выдали вора, – сказал он мне своим обычным тихим голосом.

Я в точности перевел его слова, медленно произнося их, чтобы наверняка не исказить значения и не утратить ни капли смысла.

– Кто-нибудь из вас брал что-то из запасов? – спросил Дорантес у остальных.

Все кастильцы закачали головами.

– Передай своим людям, что если они не выдадут вора, то будут наказаны все, – сказал Окманцул.

Я снова перевел приказ касика.

– Но это несправедливо! – возразил Дорантес. – Как он может наказать всех нас за преступление вора? Я спал, когда это случилось. Передай ему. Передай, что это несправедливо.

Выслушав мой перевод, Окманцул презрительно скривил губы, хотя голос его оставался таким же тихим.

– А разве справедливо то, что вы приходите в наш лагерь и едите нашу еду? – спросил он. – Или пользуетесь нашими дровами? Или укрываетесь нашими мехами и шкурами?

– Мы должны выдать вора, – сказал Дорантес, обернувшись к соотечественникам.

В его голосе не было ни удивления, ни раздражения – только тревога. Что же до меня, то я стоял между кастильцами и каранкавами, ожидая ответа, чтобы перевести.

– Но мы не знаем, кто вор, – сказал кто-то.

– Может быть, это один из них.

– А они хотят свалить вину на нас.

– Это еще одна их хитрая уловка.

– Какая уловка? Еда украдена, и нужно найти вора.

– Они просто хотят убить одного из нас.

Спор между кастильцами прервал Леон, схватив меня за локоть.

– Это был ты, – сказал он. – Ты украл.

Я высвободился из его хватки.

– Я ничего не крал, – ответил я.

– Ты здесь – единственный раб. Наверняка это ты.

– Я не больший раб, чем ты.

Он поднял руку, чтобы ударить меня, но я перехватил ее и заломил ему за спину.

– Если попробуешь еще раз, я…

– Прекратите, – сказал Дорантес. – Индейцы на вас смотрят. Они решат, что это сделал один из вас.

Окманцул потребовал, чтобы я передал ему, о чем говорят мои кастильские спутники. Я задумался, потому что мне не хотелось бросить тень подозрения на себя, хоть я ничего и не делал. Но Леон толкнул меня к каранкавам и, изъясняясь простыми жестами и коверкая слова, сказал касику, что я – тот человек, которого они искали.

– Ты обокрал нас? – спросил меня Окманцул.

– Нет, – ответил я.

– Это сделал раб! – Леон ткнул в меня пальцем.

– Прекрати! – прикрикнул на Леона Дорантес.

– Да! – продолжал тыкать в меня пальцем Леон. – Это он!

В тот же миг я оказался на коленях, окруженный каранкавами. Двое из них начали бить меня кулаками, а третий тыкал в меня древком копья, когда удавалось найти место. Я упал на бок, прикрыв голову руками, принимая побои, но не решаясь возражать, потому что боялся, что они начнут избивать меня еще сильнее. Потом они устали и, пнув меня несколько раз, словно брошенную игрушку, пошли по своим делам как ни в чем не бывало.

Мир вокруг меня превратился в мешанину очертаний и цветов. Я почувствовал, как братья Дорантесы поднимают меня. Они отнесли меня на нашу сторону лагеря, и Диего принес воды. Дорантес стоял рядом со мной на коленях, осматривая мою левую руку.

– Ты теряешь много крови, – сказал