Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

неиссякаемым источником жизни, и отказаться от неё значило бы оскорбить источник. Не зря Немцу всё представлялась пылающая бездна — он сам теперь туда летел, словно сбывался детский кошмар Пушкина: носиться в совершенном одиночестве в совершенной пустоте, где не с кем словом перемолвиться, некому пожаловаться, некого попросить о пощаде. Значит, не пустые слова были все его бездны, пусты были совсем другие слова, которыми он пытался эти бездны тщетно заплести, — что-то о России, о Германии… Он никогда не верил, или точней — как бы это выразить? — он несомненно слышал, но слышал молчание; он, несомненно, чувствовал, но чувствовал бесчувствие, совершенную безжалостность, то равнодушие, о котором как-то и Пушкин сказал, но равнодушная природа не есть равнодушный Бог. Природа и к Богу равнодушна. Природа — антураж, камень, в ней нет ни утешения, ни мысли; в лучшем случае она своей вьюгой и туманом может ответить нашей душевной смуте, но говорить с ней — всё равно что с сельским идиотом: он улыбается своему и кивает своему. Иное дело, что в декорациях этой природы живёт, творит, томится такой же, как мы, бесконечно одинокий и уязвимый Бог, и от нас зависит, победит он грозно наступающую со всех сторон материю или нет; этого миропонимания Немец был лишён начисто, и его одиночество страшно было представить. Он вечно заслонялся от жизни своим государством, в которое верил, и сколько бы это государство ни предавало его, ни дурило, ни творило жестоких глупостей — оно оставалось ему щитом и опорой, но теперь от него не было никакого толку. Теперь цену имело только то, чего он всегда сторонился и в чём никогда не видел смысла: случайное доброе человеческое слово, милосердный взгляд, как бы стесняющийся собственной жалости. Робкая жалость! — да есть ли на свете что-нибудь стоящее, кроме неё? Но жалеть его было некому, и он не принимал снисходительности. Друзья, если вообще могли называться друзьями, лезли к нему с религиозными утешениями. Вяземский, чья собственная пустота к старости обнажилась наконец, был теперь только старый дурак, гордящийся трезвостью суждений и сочиняющий вполне альбомные стишки. Пушкин не знал бы, о чём говорить с ним, и Немец не знал. Ах, им обоим было теперь не с кем говорить.

— Что вы пишете? — спросил вдруг Немец.

Пушкин никогда не отнекивался и прочёл два сравнительно недавних, сравнительно недурных: одно — о старости как о чердаке, другое о бесплодных угрызениях, даже оскорбительных для их предмета, для той, перед кем мы виноваты.

— Да, да, — прошептал Немец, — это так, это мне очень сочувственно…

Он, как всегда, ставил слова несколько по-иностранному, но теперь это выглядело высоким косноязычием, а не призвуком чужой речи. Впрочем, видно было, что эти стихи не нужны ему, то есть не нужны вообще никому, а ему особенно. Оба они были чужими в своём новом времени, которое жило теперь совсем иными предчувствиями: они жили в своём Хаосе, в руинах ещё восемнадцатого века, а мир вокруг сползал не в хаос, а в свалку, в помойную яму, в которой самым живым и симпатичным были крысы. Стихи в этом новом мире можно было писать лишь полуавтоматически, на голом навыке, только чтобы унять бессонницу. Впрочем, что-то они обозначали и даже подчёркивали — словно античная руина в городе, разрушенном артиллерийским обстрелом, в Севастополе в мае 1855 года например. После Крыма всё стало не то, поистине роковая это была точка: там можно было ощущать почти непереносимое счастье, но при неправильном использовании этот клочок земли, похотник Чёрного моря, превращался в источник стыда и отчаяния, а Россия всё цеплялась за него и строила на нём долгие географические игры. Горчаков всё объяснял его стратегическое сверхъестественное значение, и видно становилось, какой Горчаков старый.

Неожиданно Немец заговорил — с интонацией жалующегося ребёнка, с такой надрывной и безответной, такой слёзной тоской, что Пушкин задрожал от восторга, жалости и узнавания:

Вот бреду я вдоль большой дороги

В тихом свете гаснущего дня…

Тяжело мне, замирают ноги…

Друг мой милый, видишь ли меня?

Всё темней, темнее над землею —

Улетел последний отблеск дня…

Вот тот мир, где жили мы с тобою,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Завтра день молитвы и печали,

Завтра память рокового дня…

Ангел мой, где б души ни витали,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Это были единственно возможные, детские и чистые слова, те, которых у Пушкина уже не было — да, может быть, и никогда не было. Он не успел быть ребёнком, с раннего детства всё знал, а Немец, ударившись о жизнь и разбив всю защитную скорлупу, заговорил с той простотой и силой, с какой Бог рыдал над миром осенними звездопадными ночами. Это было лучше всего, что было и будет написано. И это было куплено такой ценой, что уже неважно, хорошо ли это. Дороге — ноги, дня — меня, это вообще не были стихи, это было больше любых слов. Это была воющая, беспомощная безнадёжность, плач потерявшегося дитяти, плач всех осиротевших и потерянных, и как Бог скрывается не в урагане, а в тихом ветре — так истинный голос ада не в стонах и скрежете, а в покаянном, потерянном детском плаче. Это плач ребёнка, выброшенного из своего мира, в котором был он счастлив, в котором его любили, — попав в адский мир городских окраин, вечного холода, вечной ненависти, он загрубеет и утратит себя, но сейчас, пока он помнит ещё заботу и ласку, он плачет в последний раз. Мысль эта была так невыносима, и так жаль стало Пушкину всех потерянных детей — а кто тут есть вообще кроме них, и кто мы все, если не потерянные дети, на глазах превращающиеся в маленьких нищих чудовищ? — что Пушкин разрыдался непривычным, лающим рыданием и обхватил Тютчева, да, вот как его звали, обхватил Тютчева неловким, судорожным объятием. Оказалось, они были почти одного роста.

— Простите, — повторял Пушкин, — простите меня.

Тут в глазах Тютчева мелькнул странный огонь.

— А знаете, — сказал он вдруг робко и доверительно, — есть одна техника… одна тактика… Вам вряд ли это о чём-нибудь говорит… Но мне кажется иногда, что удалось; что я как бы принял её в себя и она со мною.

Рехнуться теперь было для него самое лучшее; это было не буйное безумие, как у Батюшкова, а тихий сдвиг в сторону мировоззрения истинно лирического.

— Со мной, — умиротворённо произнёс Тютчев. — Мне кажется, что вы ей не нравитесь, но это ничего. Она вообще не любит новых людей, но вас полюбит.

И, может быть, на миг отчаяние отпустило стариков, ибо в этот миг они были не одни.

Но очень скоро Пушкин пришёл в себя и был уже не ребёнок и не старик, а поэт, сострадающий поэту. Это было уже не адское, но человеческое чувство. Механизм переработки адского в человеческое, а оттуда иногда в райское, был у него хорошо отлажен; другие так не умели.

Больше они, конечно, не виделись никогда. Тютчев не оставлял попыток писать стихи, всё более утрачивая силу и смысл, и за неделю до смерти продиктовал, уже не соблюдая ритм: «А впрочем, тут много шума из пустого». Ужасно, сказал он, мыслить и не мочь выразить мысль.