Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Пушкин через одиннадцать лет после этой встречи похоронил свою Татьяну, написал тридцать последних стихотворений о ней и исчез бесследно, растворился в воздухе, чтобы никто не знал подробностей его ухода.

6

Всё это время Чёрная речка жила, полнилась, ширилась, вымывала русский плодородный слой и уносила его в жадно распахнувшуюся Европу. Матка твердела, сокращалась судорожно, схватки делались всё чаще, кровь лилась, опоздавших родиться удушали пуповиной, обретшей черты обычной государственной петли. Террор шёл с обеих сторон, пахло цареубийством, и в Англию, Францию, Италию потоком шли секретные русские транспорты: как уж они умудрялись переправлять нелегалов — знали только расплодившиеся секты вроде староверов, у которых тоже везде были свои тайные квартиры и надёжные братья; но когда они умудрились за день спрятать и вывезти чудом выпущенную из когтей, подчистую оправданную Засулич — тут уж Пушкин понял: дело серьёзное, транспорт пошёл. Он был теперь куда плотней и таинственней, чем подземная железная дорога; в него вовлечены были тысячи, без преувеличения, в России и за границей. Ехали учиться, лечиться, встречаться с Герценом, а после Герцена — с Лопатиным; Пушкин понимал, что никто из первого состава Лицея давно непричастен к плану, да и осуществляется он теперь без помощи аристократии, без посредничества Горчакова — замысел Петра, подобно всякому удачному замыслу, двигался теперь снизу и воспроизводил сам себя. Без преувеличения, национальной идеей России стало бегство из России, и всякий режим в ней оценивался не по наличию или отсутствию гласных судов или местного самоуправления, а по степени открытости границ. Лучшей итерацией России была та Россия, откуда можно сбежать; цель власти была сделать жизнь невыносимой для максимума беглецов и удержать их от мечты о возвращении. И как главным британцем был британский полковник, французом — любовник, а итальянцем — партизан, как постепенно главным американцем стал концессионер или торговец, а главным немцем — казарменного толка мыслитель, так главным русским стал эмигрант. Без русского эмигранта в углу не было ресторана, без беглого русского революционера не было стачки, без русского подпольщика не начинался ни один заговор. Скоро к беглецам прибавились евреи, хлынувшие в Америку из Касриловки и прибавившие к её коммерции ноту высокого трагизма и печального юмора. Одновременно на промышленные выставки в Лондоне, Чикаго, Париже, Вене и Филадельфии поехали купцы, инженеры и художники; купцы иногда ещё возвращались, а инженерам и художникам было хорошо в Вене и Филадельфии.

Всё это никак иначе, кроме Чёрной речки, объясняться не могло. В России не было такого количества подпольщиков, чтобы из страха перед ними вводить террор, закрывать университеты и запрещать невиннейшие газеты; в России не было столько бомбистов, чтобы следить за сотнями обывателей и перлюстрировать десятки тысяч писем. Страх в России воспроизводил сам себя; Леонтьев и Победоносцев накручивали себя и друг друга, выдавая прогнозы один другого жутче. В основании российской системы, нацеленной исключительно на выдавливание в мир новых и новых младенцев, лежал миф о конце света, и миф этот повторяли все, от сатириков до теософов. Вся Россия жила в ожидании расплаты, ревизора, неостановимое ОНО надвигалось откуда-то из степей. Идут мужики и несут топоры, что-то страшное будет! Ужас заключался в том, что никакие мужики никуда не шли, делать им было нечего, мужикам, как бродить с топорами; никакие поджигатели не бродили по Петербургу жаркими ночами, никакие пропагандисты не шлялись по сёлам, а если и шлялись, то число их не превышало числа читателей экономического вестника, от которого, положим, и впрямь впору было взяться за топор, потому что очень уж глупо всё выходило, но никто, по счастью, давно не читал вестников, а в газетах просматривали рецензионные отделы да биржевые курсы. Россия спала, никаких преобразований давно не ожидалось, прекрасное начало очередных александровых дней повторяло славные дела Сперанского, задушенные в самом начале, и уж наверху раскаивались в земстве, и уж начинали войны, чтобы отвлечь ими от внутренних язв, — и между тем, словно рождаясь из страха, как мыши из грязи, плодились доносчики, шпики, филёры, из ниоткуда возникали «Народная воля» и «Чёрный передел»… Вообразите, рассказывал Пушкину, сверкая зубами, бородач одесского происхождения, выдающийся химик по террористической, разумеется, части, я лично знаю человека, который просто придумал этот «Чёрный передел»! Он знал, что письма его читаются, — ну и вбросил, и написал, что создан новый комитет, который объединит все радикальные организации России и будет так влиятелен, монолитен и жесток, что не дай Бог правительству отреагировать всерьёз — война объявлена, шутки кончились. На разыскания по «Чёрному переделу» — нет, но надо же это выдумать! — бросили лучшие силы московской и южнорусской полиции и просмотрели под это дело несколько грандиозных ограблений и переправу за рубеж десятков лучших работников. И что самое прекрасное — «Чёрный передел» теперь вовсю функционирует, ибо в России слово обладает перформативной силой: что сказано, то сделано. Пушкину эта мысль очень понравилась, она была прямо его заветная максима, его догадка о мироустройстве. Как он скажет, так и будет.

Неудивительно, что под это культурное веяние — культура, отрицаемая нигилистами, явила себя с неожиданной стороны и опровергла их детскую критику — заново вспыхнул интерес к Пушкину как нашему первому творцу действительности, той действительности, в которой мы и поныне жили. Потеснённый одно время материалистами, экономистами, да хоть бы и журналистами, он воспрял со своей идеей всевластного искусства, творящего слова; Россия вспомнила, что она литературоцентричная страна. И некоторое время вокруг его имени шло разнообразное бурление, а к году его восьмидесятилетия — которое встречал он бодрым и очень хорошо пишущим, — началась подписка на памятник. Его думали поставить в Петербурге, где он расцвёл, в Царском Селе, где сложился, — но решили в Москве, которую воспел и в которой был рождён. Проекты памятника публиковались в газетах и доставили Пушкину несколько часов самого разнузданного веселья; давно его не помнили столь звонко хохочущим.

7

…Больше всего Пушкин теперь любил слушать радио. Как в коммунальной квартире — об которой тогда ещё и слуху не было и ближайшей предшественницей которой была крестьянская русская община, — послушать радио к нему приходили соседи, у которых такой заманчивой штуки не было. С виду — обычный ящик, нечто вроде чемодана из тех, изготовлением которых прославился Менделеев (ещё лучше его знали благодаря водке, а Периодическую систему он вообще открыл, раскладывая пасьянс: оттепельным вечером 1 марта 1869 года водка получилась невкусная, чемодан вышел занозистый, он стал с горя раскладывать «Наполеона» и вот разложил. Слухи о том, что Периодическую систему на Святой Елене со скуки открыл Наполеон, ни на чём не основаны: Наполеон открыл торт, а познания его в химии ограничивались различением злата и булата. Ест, бывало, торт, раскладывает пасьянс — а сам приговаривает: всё куплю, сказала Злата (польское имя), всё возьму, сказал Булат (грузинское имя). Арбат, мой Арбат. Если не сходится, швыряет торт об стену. Но этак мы никогда не кончим, как говорил маркиз де Сад, когда обычные ласки пресытили его).

Да, обычный ящик, под крышкой вращающийся диск, на диск кладётся другой диск, на него ставится мембрана, и издаётся звук — «У нашей Мэри был баран» или, допустим, «Очи чёрные»; но диски, на беду, все перебились после многих переездов, и батефон (названный так Ломоносовым в честь своего бати, большого любителя хорового пения) слушали редко. А вот радио слушали часто, потому