Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

«Казачью» (и очень удачно: будешь ты чиновник с виду — и подлец душой, провожать тебя я выйду — и махну рукой!). Пародии — да, тут ему равных не было. Лермонтов иногда присылал ему для публикации серьёзные вещи, но скоро, как и сказано в «Демоне», смущать его перестал — не потому, что «был доволен» (тут Некрасов говорит о своём моральном падении, которое вечно преувеличивал), а потому, что от стихов постепенно отходил, да и зачем стихи истинному поэту? Первый критерий истинного поэта в суфизме — он стихов не пишет (как истинный странник не странствует, а воин не воюет). Лермонтов достиг совершенства в начале семидесятых, как раз когда у Пушкина появился замысел поэмы о русских женщинах, ибо он прочёл мемуары своей давней возлюбленной Маши Волконской, в которой были некоторые черты Татьяны. Воспоминания эти его глубоко тронули; после нескольких попыток переписать их в прежней своей манере он решил, что больше здесь подойдёт рыдающий трёхсложник, амфибрахий, и написал едва ли не лучшую из своих повествовательных вещей, где достиг наконец органического прозопоэтического единства. Это было так хорошо и указывало русской поэзии такой ясный новый путь, что он не смог удержать поэму в столе. Некрасов охотно её выдал под своим именем, и это был второй в жизни Пушкина случай, когда он, перечитывая собственное сочинение, бил в ладоши и, смеясь, восклицал сакраментальное. Это были его двадцатые годы, изложенные слогом будущего, текст, в котором его присутствия не опознал бы и самый внимательный современник. Ему случалось даже слышать критики о том, что Волконская будто бы говорит у него языком человека шестидесятых. Этот комплимент осчастливил его больше всякого другого.

Но помимо земной поэзии, которую он посылал Некрасову и распространял через него, была небесная, не совсем ясная ему самому. Эти стихи стали приходить почему-то по-французски, словно русские материи казались ему слишком земными; они были полны жестоких видений и описывали тёмное будущее. Во Франции делалось чёрт знает что, литераторы вели себя безобразно, распространялась мода на чудовищный зелёный напиток — полынную настойку, от которой все линии представлялись как бы загнутыми, — и гашиш, курение которого у одних вызывало блаженство, а у других рвоту; Пушкин был из вторых. У его соседа, кропавшего стихи крепкого второго ряда, поселился испорченный провинциальный мальчишка, не лишённый, однако, способностей. Пушкин подумал было, что из таких детей — родителям было не до них, обществу тоже — можно бы собрать нечто вроде лицея, тем более что они и так уже образовали кружок «Дрянные мальчишки». К сожалению, почти все они были немного в духе Вигеля — Пушкин этого не то что не одобрял, но втайне как бы над ними подтрунивал; это и в самом деле было забавно, особенно если дрянные мальчишки придавали этому высокое значение и приписывали себе чуть ли не античные вкусы. Вот этому-то дрянному мальчишке Артюру, сентиментальному юноше, который то радостно кидался в грязь, то жестоко раскаивался и в бреду звал мать, Пушкин предложил поиграть в великого поэта, чудо-ребёнка, в шестнадцать лет покоряющего Парнас. Он отдал ему несколько любимых вещей, которые всё равно невозможно было опубликовать ни под одним нормальным именем — только распространить в списках как сочинение чудо-ребёнка; лучше всего был Le Bateau ivre с его вольным ритмом. В таком ритме, пожалуй, будут скоро писать все пьяные подростки. Вообще Пушкину понравилась эта история, что-то было действительно ужасное в страшных стихах, переписанных детским почерком. Ребёнок и так был уже развращён донельзя, поэзия была скорей способом втянуть его обратно в человеческие занятия, в мир нормальных критериев. Он даже начал что-то читать и сам пописывал совершенно беспомощные сонеты. Ещё немного — и можно было пустить его в вольное плавание, как тот опившийся корабль, но у мальчика были дурные задатки: он мало того что обирал любовников и шантажировал их, это бы полбеды, с кем не бывает, но у него началось полное затмение — он стал уверять всех, в том числе Пушкина, что сам писал свои стихи. Когда же Пушкин предъявил ему бесспорные свидетельства своего авторства (слава богу, Татьяна всё знала) и пригрозил разоблачением, щенок заявил, что при попытке установить истину обвинит Пушкина в совращении малолетних. Ребёнок был очарователен и предельно мерзок, очарование юности покамест боролось в нём с гнилью порока, но гниль уже начинала брать верх, уже прелестное лицо его было одутловато, уже разило от него всеми ароматами порока, подпольного борделя, наркотического кабака; уже он всерьёз полагал, что разврата довольно для гениальности, как если бы Моцарт выводил свой талант не из детских каторжных занятий, а из опасной склонности к мозельвейну. В юности Пушкин вызвал бы его, и рука бы не дрогнула, ибо видно было, что мальчишка наделает дел и многим испортит жизнь, — но смешон дуэлянт в семьдесят два года, и пришлось ограничиться серией тумаков. Мальчик перепугался и убежал. Он порывался ещё распространять мерзкие сплетни, но привлечь внимание литераторов ему было уже нечем — литературное творчество его прекратилось, а сам он не мог произвести ничего, кроме прозаического бреда в духе Лотреамона. Поскольку Лотреамон тоже был Пушкин, в этом не было уже ничего оригинального.

С этого момента он бросил Париж, бросил литературу, оборвал все связи с дурными мальчишками. Он уехал в Африку, которая, как писал он сестре — или не писал, теперь уже непонятно было, что он писал, а что не, — представляется ему столь же далёкой и чуждой, сколь тот свет, и пока на тот свет ему рано, он попробует паллиативный вариант. Удивительно, но послепоэтическая его жизнь была куда поэтичней богемной. Он сделался жестоким купцом, циничным авантюристом, алкоголизм и пристрастие к гашишу никуда не делись, но к ним прибавилась циничная эксплуатация чёрных племен и патологическая жадность. Он словно мстил неизвестно кому — ах, но ведь все мы мстим только себе — за свою сентиментальную молодость, за привязанность к матери. Не было мерзости, которой он бы не сказал и не подумал в юности — и не осуществил в зрелости. Он торговал слоновой костью, чёрным, железным и красным деревом; он продавал местным царькам оружие, менял его на кофе, кофе на гашиш, гашиш на опиум, опиум на порох, порох на рабынь, рабынь на сифилис. Сифилиса у него в конце концов стало очень много. Он копил золото, распустил слух, что опухоль на бедре была от кожаного мешка с золотом, — брехня, мешок был мелок, чтобы натереть такое. Он просто гнил заживо, но в теперешней его жизни и гнили было по крайней мере нечто поэтическое. В предсмертном бреду ему являлся всё время какой-то совративший его арап. О арап, кричал он, это чудовище сбило меня с пути истинного, превратило порочного слезливого мальчишку в жестокого коммерсанта, нищета, всех нас ждёт нищета! Сестра, сидевшая у его изголовья, решила, что речь идёт о ком-то из обманувших его африканцев — их тоже иногда называли арапами. Меня отравили, кричал он, отравили! Пришло время убийц!

Последнее было правдой. Не надо говорить, что такое время царит везде и всегда. Время убийц действительно настало, и за окружением Пушкина, потенциально могущим составить новый лицей, следили новые люди из весьма серьёзной международной организации. Пушкин об этом не знал, но, несомненно, предчувствовал. Сказано же в «Пьяном корабле»: «Отравленный, могу ли плыть?» Нет, не можешь.

Они проговорились, разумеется.