Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

но и их добычу: пятьдесят пудов оленьего жира, двести десять оленьих и медвежьих шкур, двести песцовых мехов, Часть промысла забрал Еремей Окладников, снаряжавший артель, часть досталась Амосу Корнилову за помощь; вернувшись с полпути домой, артель Корнилова потеряла весь заработок. Ну, а отважным поморцам достались их спасенные души: и на том благодарствуем, замечательный кормщик из Выга Амос Корнилов.

А наши счастливые покрученники, через шесть лет вернувшиеся в домы, нашли сыновей уже взрослыми. За привальным столом наконец-то хорошо выпили с родичами, поведали, что приключилось с ними: их рассказ походил на сказку с добрым концом, что редко случается в суровых поморских буднях. А захмелившись круто, Хрисанф Иньков, которого Ломоносов засватал в полярную экспедицию адмирала Чичагова, наверное, вскрикнул в пьяных душах: «Веком мне боле не бывать на Бурунах, пусть другие ходят, кому приспичило». И с осердкой двинул по столу кулачищем, так, что покатились со стола вареные чаячьи яйца, собранные на крутых склонах Груманта. А ведь зря давал зарок век не бывать в океане. В 1763 году Хрисанф Иньков плавал на судне мезенца Ивана Мелехова на Матку и зимовал там: семью-то кормить надо. Цинготные девки и Старуха-Цинга подстерегли кормщика Хрисанфа Инькова и двух его сыновей на Новой Земле в 1789 году.

Так уж устроен скиталец-помор, что промысловые несчастья ненадолго оседают в душе, но лишь закаляют ее. Год не сходишь, другой перезимуешь в своем дому, а после как затоскует мужик, вроде беспричинно начнет булгачить, кричать на чад и домочадцев, подолгу торчать на угоре, вглядываясь из-под руки в кипящую морскую даль, встречая мерные накаты волн с белыми гривами, с охвостьями шипящей пены, оседающей в рыжий песок и, тоскливо глядя в пустынную даль, как по краю неба и моря бежит неведомо куда, мезенская лодья. И так вдруг взволнуется сердце. И вдруг побежит наш мезенец сломя голову в родную избу и начнет шерстить амбары, клети и подволоки, собираясь в дорогу. Охотник живет волею, в родном дому он плохой пособник хозяйке: а она, понимая его душу, не особенно и неволит, не держит за полу, но тут же помогает сряжаться…

Еще две истории из Грумантского летописца:

Два поморских судна потерпели крушение в 1759 году. Их направил из Архангельска на Грумант владелец сальных и звериных промыслов граф Петр Шувалов, близкий «согласник» императрице Елисавете Петровне, русский меценат и покровитель Ломоносова.

(Это Шувалов вывез «робинзонов» из Архангельска и поручил Леруа, домашнему воспитателю его детей, записать для будущей истории приключения четырех мезенцев. Что француз и сделал.)

В происшествии 1759 года одно судно принадлежало мезенцу Ивану Мелехову, другое – выгорецкому мореходу Амосу Корнилову. Суда были раздавлены льдами, а работных людей в малых карбасах «замело бурею в дацкую землю Финмаркен на пустой остров».

Оттуда одиннадцать человек с мезенского судна и четыре человека со второго были спасены, одеты, снабжены провиантом и судном, на котором благополучно вернулись домой, за их спасение Ивану Мелехову и Амосу Корнилову пришлось переправить спасателям через ревельских купцов 217 рублей 52 копейки.

Середина XVIII века дорого обошлась мезенским груманланам. Это были годы настоящего лихолетья. Сначала океан обрушил дикую стужу, безжалостные шторма и ураганы, северные ветры пригнали стамухи, лед начал рано тороситься, плотно обложил Грумант, забил заливы, губы, виски, лайды, бухты, перекрыл выходы в океан, южный ветер принес на Филлиповки (декабрьский пост) обложные дожди на двадцать дней, ручьи с гор превратились в реки, смыли тонкий родящий слой с болот, сильно разбавили соленое Северное море пресной водою, и плотный лед выставился вдоль западного берега Больших Бурунов, где из веку были залежки моржей и тюленей. Только близ Шпицбергена за пять лет с 1743 по 1750 год море разбило более сорока судов и взяло к себе более шестисот промышленников, отчего поморы на долгие годы отказались ходить на Шпицберген на промыслы. Поэт-историк Сергей Марков, много лет занимавшийся историей полярного мореходства, сообщает, что в 1851–1852 году во время зимовки на Шпицбергене в гавани Ред Бой умерли от цинги двенадцать «груманланов» из Мезени и Кеми…

Часть вторая

Море – наше поле

Кто в море не бывал, тот Богу не маливался.

Поморское присловье

1

Голландский купец Мушерон с 1584 года собирал сведения через своих агентов в Московии о плавании русских в Ледовитом океане. Голландские купцы в 1591–1596 годах посылали экспедиции, чтобы пройти северным путем в Китай и Индию… Шел передел земли, и «лутеры» Западной Европы спешили, чтобы не упустить добычи, пока беспризорной, в другой части света. Самый короткий путь на Восток шел по Ледяному океану. Сунулись раз-другой и, скрипя зубами, отступили. Ченслер, потеряв два корабля из трех, едва добрался до устья Северной Двины и уже на русской лодье доплыл до Москвы, где встретился с царем, изрядно насторожил негоциант самодержца, и Иван Васильевич Грозный постановил ставить в устье северной реки город-крепость, чтобы никого не пускать из зарубежных «воров» на восток. Город скоро зарубили, поставили таможни на Мезени, в устье Печоры, на Оби – дорога в «шафранные моря» была срочно заперта… Да что там царские таможни и государевы пищальники, если сам океан куда надежнее закрылся от чужих походников торосами, каменными коргами, коварными мелями и замельями, как бы подтвердил своими запорами – никого не пущать восточнее Соловецкого монастыря. А коли Скифский океан взял на себя Божье слово, окаянных лутеров и протестантов с их «золотой куклой» далее не пущать, то и крепко заперся он за ледяные переграды. Только «знаткой» русский мореходец знал тайные пути, какими ходили предки, чудь и скифы в таинственные пряные моря.

Девятого июня 1594 года экспедиция Вильяма Баренца, снаряженная голландскими купцами на трех кораблях, «открыла остров Медвежий, так названный по случаю расстрелянного из мушкетов с корабельной палубы белого медведя (ошкуя). По этому поводу было «принято на грудь» изрядно шотландского виски и рому, пока разглядывали тушу громадного зверя. Как пишет Ломоносов, «28 июня пустился на Новую Землю и между 4 и 5 июля в самую полночь нашел себя от берегу Новой Земли около шести миль… И, увидев множество льду, а особливо поля ледяные (по нашему называются стамухи), коих конца не видно. Пошел к южному концу Новой Земли… Близ Вайгача нашел он поставленные кресты и муку, в камнях зарытую; признаки промышленников российских…».

Только в третьем походе Баренц открыл острова, далеко протянувшиеся от Матёры в море, изрезанные заливами, годными для становищ; ни лесу на них не было, ни травы в низинах, но лишь каменные «вараки» (всхолмья) да горы, покрытые льдами и снегом.

17 июля Баренц увидел Новую Землю и, до сентября идя вдоль берега неведомого острова, вдруг