Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

финноугорскую теорию заселения России и, слюнявя замусленную карту русских просторов, тычутся по северным землям, сочиняют новые названия рек, озер, пустошей и болотцев, привязывая каждый клочок чужой земли к своей родове. Там, где веками о край Ледяного океана жили сарматы, скифы, чудь и русские, вдруг заселились, выткались из небытия селькупы, ненцы, ханты, манси, нганасаны, хотя пришли на севера с Саянского нагорья, вытесненные алтайскими скифами, лишь в начале второго тысячелетия…

Ломоносова крепко задевала историческая неправда, когда унижались русские… Зная четыре языка, он подробно изучил свидетельства о происхождении скифского племени, их чудную героическую историю, возникновение и исчезновение с карты мира во времена строительства могущественной империи. Скифы разошлись по всем путям Европы и Азии от Уральского хребта до Сварожского моря, от Русской равнины до Гипербореи, от Ледяного океана до Алтая, и везде вроде бы имели успех, но вдруг пропали как бы в одночасье (по историческим меркам), скрылись с глаз долой.

И вот в горах Алтая совсем недавно британские археологи обнаружили захоронения «легендарных скифских однососцовых амазонок», посвятивших свое бытие странной идее вечной схватки с ордами горной страны от казахских степей до Амура. Вдруг сказка, над которой опрометчиво издевательски смеялись ученые Европы, воплотилась в быль, как и гомеровское сказание о Трое, которую раскопал археолог Шлиман. Героическая частица истории из мифа и красивой сказки покрылась льняными одеждами истины, и это случилось благодаря не только черепкам и черепам, затаившихся в земле, а гениальному прочтению высокой поэзии греческого пиита. Шлиман поверил, что древняя поэма – правда: но самое любопытное – открыв золото Трои, мы, русские поморы из Мезени, вдруг вернули часть своего полузабытого национального детства, ибо артефакты Шлимана повторяют в точности старинные свидетельства культуры древних поморов и неоспоримо связали скифов и русских поморов-гиперборейцев в один народ: разве это не чудо?

Вот в эту-то затаенную полноводную реку необычайно интересных свидетельств минувшего и придется окунуться будущим этнографам, заново осмысляя русскую историю.

Ломоносов писал: «Имя “Скиф” по старому греческому произношению со словом “чудь” весьма согласныя, не происходит от греческого и, без сомнения, от славян взято… Славяне и чудь по нашим, сарматы и скифы по внешним писателям были древние обитатели в России. Единородство славян с сарматами, чуди со скифами для многих ясных доказательств неоспоримы…»

Противники Ломоносова грубо язвили, что холмогорский мужик, пролезший в академики, – гордоус и честолюбец, большой любитель славы… Ну что тут сказать… Даже Ломоносову ласкало слух и грело душу, когда говорили искренние теплые слова, достойные его гениального ума. Ведь, несмотря на поморскую закваску, он был живой человек и блюл себя как опытный кормщик-груманланин, не терпящий в океане никаких возражений от артели, ибо дал обязательство Господу вернуть покрученников в родные домы. Ломоносов беспокоился за всю державу, за весь русский народ, чтобы он жил успешно, чтобы в этом походе под покровом Богородицы не споткнулся в пути, не погрузился в океан беспамятства…

ИСТОРИЯ С НАМИ

Великих истин в мире мало, может, всего пять: Бог, мать сыра земля, любовь, жизнь, смерть… А все остальное подвластно нашему любопытству и сомнению. И вот, когда сквозь сутемки лет вглядываешься в прошлое и вдруг спотыкаешься умом, слухом и взглядом о какое-то слово иль имя, название наволочка, иль речушки, иль морской луды, – вдруг разбереживает память до самых скрытых закоулков, и невольно охватывает тебя неожиданный щенячий пронзительный восторг. Будто в младени вернулся, на родной косогор. Словно бы с добрым знакомцем, коего тысячу лет не видал, нечаянно столкнулся на рассохе дороги, попадая совсем в другую сторону, сразу огромный белый свет вдруг обмаливается до городской коммуналки: перебросился вроде бы парой незначащих слов и побрел себе дальше, но расстаешься уже с чувством, что не сирота, не брошенка и есть для тебя прикров. И пусть разминулись тут же, и век больше не видать земляка, но мысль, что ты не один на белом свете, благодатно укладывается на душу. Пара вроде бы необязательных слов, которая вывязывается в уловистую сеть. Глубинной национальной истории. Ячея за ячеей.

Братцы мои, ну что дельного можно увидеть у Белого моря середка зимы, от чего бы внезапно обрадела душа, если бездельно, грустно выглядывать в проталинку замуравленного накипью оконца, когда обложной зыбистый снег аж скрадывает подоконник, и хорошо, если развиднеется на воле на воробьиный поскок, а то висит нескончаемо пред очию какая-то сизая волосатая мгла, похожая на погребальную паволоку, опущенную с небес. Только крякнет ино в бревенчатых углах от мороза, да надсадно так, будто раненый зверь, заскрежещет ледяной торос о край берега, подпираемый подводной стамухою.

Той же сказительнице, одноглазой старой деве Марфе Крюковой, живущей в одиночестве в огромной старой избе, продуваемой насквозь ветрами, надо было иметь какой-то особый скрой души, могучий дух и гибкий незамоховевший ум, чтобы проникать сквозь пространство времен и в дальнем далеке, взвихренном вселенскими молоньями, разглядывать далеко ушедший обоз с русской родовою, и не только различать их смутные обличья, но и одевать их плотью, бытом и побытом, участвовать в бранях, оплакивать погибших, садиться с дружиною за один гостевой стол напротив великого князя Волота Имировича (Владимира Красное Солнышко) и, участвуя в гоститве, выпевать их героические подвиги, лишь напоследок опомниваясь и смущенно примолвливая: «И я там был, и мед там пил, по усам текло да в рот не попало». Да оттого, что мысленно, как бы через прозрачное стекло, разглядела все в подробностях, чтобы тут же и завесить то зазеркалье темной ширинкою до подходящего случая. Вот пела Марфа Крюкова старину о Волохе Всеславьевиче, иль старшем богатыре Святогоре, умершем в полуночном краю на Севере, так она и исполина этого видела воочию, ну как нас с тобою, словно бы стояла возле того каменного гроб в последние часы, когда святорусский великан-волот повалился в домовину, надвинул, будто шутейно, на себя крышицу и велел младшему товарищу своему Илье Муромцу ударить по гробу мечом. И куда угодил кладенец, там вырастала железная полоса. И запечатал добрый молодец богатыря Святогора в домовинке, и тут испустил великан дух. Пусть и случайно, по дурости, но ведь закрестил Илья Муромец не только великого предка своего, но вместе с ним и все старинное предание, и древний обычай, и могучих небесных богов, от коих и пошло на земле великое русское племя. Наверное, Святогор был последний великан-Волот, родившийся от Бога – небесного Вола на Светлых горах (Урале), сменили его богатыри помельче силой и натурою, но с новыми ухватками, с православным норовом.

Любопытно, что Илейку Муромца, охранителя Киевской Руси родом из села Карачарова (Кара-чары, черные колдовские глаза), поставили