Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Но обстоятельства не позволили ему ехать, и он послал брата своего, дав ему на дорогу денег в Холмогоры к тамошней артели рыбаков, прося, чтобы при первом выезде на промысел привернули к острову, коего положение и вид берегов точно и подробно он описал. Люди сии не отреклись исполнить просьбы и в ту же осень нашли подлинное тело Василия Ломоносова точно на том пустом острове и погребли его, возложили на могилу большой камень. Наступившей зимой был Ломоносов во всем оном извещен. Внутренняя скорбь его временем умерилась.

Даже нынешние некоторые историки, косящие на Запад, во всем потаковщики Европе, то и дело с каким-то нескрываемым чувством презрения, но боящиеся охулки от властей, заговаривают, что Ломоносов был неуживчивый, вздорный человек, задирался по самым пустякам, к истории как науке был сторонним лицом, судил о ней поверхностно, нахватавшись верхов с чужих страниц, похваляясь своей ученостью, и его мысли не стоят и капли веры; был, дескать, шумный несговорчивый ябеда, чуть что не по его уму, сразу слал письма по властям… А что случилось на самом деле? Да, Ломоносов недолюбливал «лутеров» и протестантов за их поклончивость «золотой кукле», «ереси жидовствующих», что в XVII веке перекинулась в Европу и устроилась в ростовщиках и меняльных конторах, скапливая тайную казну; и так случилось в последующих веках, что ни одна война, революция иль дворцовый переворот не обходились без заемных еврейских денег. Нынче они, уже не скрывая притязаний на власть, открыто управляют миром и из гонимых превратились в гонителей по царствам, шерстя дворы управителей и творя в них шабаш…

А вся перессорица пошла от немцев, что, призванные еще царем Петром, привольно и сыто устроились по казенным ведомствах, захватили академию и давай с ненавистной душою переписывать историю Руси. Миллер, человек явно неглупый, но завистливый интриган, и затеял с Шумахером и Таубергом склоку, чтобы вытеснить единственного русского ученого из академии; в своей диссертации, предназначенной Елисавете Петровне, Миллер утверждал, что русский народ пошел от «чухни», это чухонцы подарили крохотному племени название «русские», когда они пришли к Ледовитому океану, и здесь уже сидели ненцы, лопь, манси, ханты; явились на чужое место и давай коренные народы вытеснять с древних угодий. И Ломоносов как истинный помор, прямодушный, совестливый, искренний помор, глубоко почитающий Бога и верховную власть, на которой и зиждется государство, усмотрел в сочинении Миллера коварную умышленность, унижающую русское племя, которое, по мысли Михаила Васильевича, пришло из Русской равнины в давние леты вслед за скифами и чудью, племенами храбрыми, одержавшими блестящие победы даже над Александром Македонским и его отцом Филиппом, а значит, русский народ подобен скифам, столь же мужественный и непобедимый, чем и стоит гордиться, а не похулять и чернить. А варяги – это славянское племя, и язык у них славянский и князь Рюрик был славянин, чего не хочет Миллер, этот немец-слепец, отвергающий все¸ что не по его уму.

Скверное утверждение Миллера, что русскому народу дала название «чухня», возмутило Ломоносова до сердечного расстройства, и он, не стерпев кощунственной неправды, пошел с открытым забралом на немца, чувствующего себя хозяином в чужом дому. Выступление Миллера было послано «наверх», для разрешения академического спора, и оттуда пришел ответ, дескать, государыне Елисавете Петровне не показывать, а немедленно, не оглашая и не показывая никому, навсегда спрятать богохульную «диссертацию» в секретной комнате за печатью…

В сердцевине академической распри возникла не какая-то кухонная перебранка за очередь у поварни, но о месте русского народа в истории; откуда взялся он и какое имеет право владеть огромными землями.

Но с XVIII века этот глум выскользнул из секретной комнаты в народ, и черновики Миллера гуляют по миру, утвердились при дворах как последняя истина, которую уже не поколебать: дескать, русский – крохотный никчемный жалкий ленивый народишко, начавшийся от «чухни», и власть-то им принесли варяги и долго правили, а имя свое русские получили от шведов, которые одержали над Русью множество блистательных побед, а каждая пядь земли издревле принадлежала «коренным» народам, чухонцам («чухне») вепсам, лопарям, уграм, финнам, хантам и манси, а русские явились и захватили чужие пространства мечом, коварством и наглостью…

* * *

Ломоносов был во многом прав, когда утверждал, что русскую историю писали злоумышленные завистливые люди, сочиняя по своим бумагам, своим торговым кодексам (хватай все, что плохо лежит), летописям, амбарным книгам и затейливым придумкам бродячего народа, а тогда, в XVII веке, их по Северу России шаталось превеликое множество: старались пролезть на заманчивую землю хотя бы в игольное ушко, и этими умышленными затеями они выгрызли углы и обложки из Книги Русского Бытия в несколько тысяч лет, с неискоренимым желанием навеки закопать в Потьму уникальный русский народ. Да и наши спиногрызики, лишенные православной русской души, немало приложили к тому усилий, прикрываясь мнимой ученостью своею. Вот и пришла пора заново писать национальную биографию, вглядываясь не в немые черепа и черепки, траченные землеройками и насыльщиками вечной тьмы, а в саму природу, в вечное Божье слово, в народную память, в исторические воспоминания, мифологию, сказания и песни, в географические карты и в древние письмена, не отказываясь от страниц прежних деяний, не насылая на прежние веры охулки и проклятий, не сожигая каждый звук, доносящийся от хрупких свидетельств, как поступали до сих пор, предавая злой критике каждое свидетельство из глубины веков. Хватит чернить помазом с дегтем зачатки прежних времен, подпинывая ногами к пропасти подземного вертепа. А подобным чувством были заражены даже многие русские ученые мужи, словно бы дьявол хватал их за руки и сулил прибытки. И самое удивительное, что особенно старались наши русские люди, призывая в соработники чужебесных гробокопателей, которые отвергают все старинное, что не вяжется с западным умыслом.

Вот были Татищев, Ломоносов, которые совсем по другим путям выстраивали национальное бытие; но над ними глумились, над ними смеялись, чинили всякие препоны, создавая невыносимую жизнь в науке, так что Ломоносову хотелось бежать из Академии, полагали, что химику и поэту негоже встраиваться в историю мелким умом своим, сочинять политическую науку по небылицам, сказкам и байкам, мифам, историческим сплетням и преданиям, перекраивая слова на свой лад, отыскивая в этих перевертышах какой-то особый смысл, лезть в чужие, неведомо кем состряпанные древние карты и наискивать в них странствия былых русских кочевников. Дескать, история Ломоносова далека от истинной науки, она лишена культуры изысканий, логики, сопоставлений и единственно верных, неоспоримых свидетельств, занесенных европейскими мореходцами в путевые справочники, лоции, донесения, архивные документы королевских домов Британии, Швеции и Голландии. В протестантских и лютеранских библиотеках изобрели