Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Что он говорит? – шепотом спросила Наоми у матери.

Агата покачала головой.

– Говорит «теперь вы, собаки, будете плясать под мою дудку», – прошептал голос ей на ухо, и Наоми, обернувшись, увидела свою двоюродную сестру со щеками, порозовевшими от ужаса перед смыслом собственных слов.

– Льеке! – Наоми схватила ее за руку. – Какой кошмар! Они просто их застрелили. Ты видела? Просто застрелили за то, что они не захотели прыгать.

Льеке кивнула.

– Они правда нас ненавидят. И посмотри – вон там Хельмут. Ты была права насчет него, Наоми. Ублюдок!

Она указала на «хорошего» парня, который принес им баранину: сейчас он стоял с другими солдатами, недалеко от Кристоса и Петроса. Его взгляд был опущен, а плечи напряжены, но он был там. Был частью этой продуманной массовой пытки.

Время шло, и нацисты придумывали для евреев все более унизительные и бессмысленные упражнения. На дальнем краю площади стояли столы, к которым формально требовалось подходить и записываться на работы, но все уже поняли, что сегодняшняя задача – не регистрация, а унижение. Наоми поежилась, глянув на группу людей, которым велели смотреть на палящее солнце и не моргать. Первого, кто моргал, били кнутом, после чего все начиналось заново.

Мужчин заставляли возить друг друга через площадь на спине, изображая скачки, пока нацисты, хохоча, делали ставки. Проигравших расстреливали, а победителей опять гнали на старт, пока не перебили всех до единого. Белые плиты Платия Элефтериас стали красными от крови; трупы стаскивали в угол, чтобы их забирали родственники. На одну из женщин, припавшую к мертвому мужу, натравили пса, и бедняжка приняла вслед за ним жестокую и мучительную смерть.

– Нам лучше уйти, – раз за разом повторяла Агата, но ее ноги будто вросли в землю.

По мере того как строй редел, нацисты подходили все ближе к Петросу и Кристосу. Наоми прижималась к Льеке и Агате, не сводя глаз с любимого. Его пока не заставляли выполнять никаких ужасных «упражнений», но от дневной жары и обезвоживания он едва держался на ногах. Наоми видела, как Петрос заботливо поддерживает брата.

– Мы должны что-то сделать, – простонала она.

Но что они могли? У нацистов было оружие, а значит, власть.

– Что, если все мы одновременно на них набросимся? – предложила она, но для этого требовалась всеобщая решимость, которую трудно было пробудить в толпе перепуганных женщин и распадающемся строю мужчин.

Наконец, холодным щелчком пальцев, нацистский охранник позвал Кристоса.

– Tanzen! – приказал он. «Танцуй!»

Кристос с трудом мог стоять. Глаза у него были мутные, а когда он шагнул вперед, у него подогнулись колени. Агата крепко обхватила Наоми руками, встав у нее за спиной. Однако Петрос быстро сориентировался и обнял брата за плечи, а другие повторили его движение – и вот уже они танцевали сиртаки, и их танец набирал силу и мощь. Они как будто праздновали бар-мицву или свадьбу, выступая перед теми, кого любят.

Мужчины вокруг начали ритмично хлопать в ладоши, и глаза Наоми стали мокрыми от слез. Это могла быть их свадьба, и Кристос, жених, танцевал бы перед ней.

– Кристос! – позвала она.

Каким-то образом он ее услышал, и их взгляды встретились. Теперь он танцевал для нее одной. Но его ноги запинались, и Петросу все трудней было держать брата. Немцы, ухмыляясь, наблюдали за ними.

Внезапно комендант выкрикнул:

– Genug! – «Достаточно».

Охранники бросились вперед с ружьями наперевес, чтобы остановить танец и развести мужчин в разные стороны. Кристос споткнулся, и Наоми увидела, как прищурился на него комендант.

– Du! Hier!

– Нет! – охнула она.

Агата крепче прижала ее к себе.

– Не смотри! – воскликнула она.

Но как Наоми могла отвернуться? Как могла покинуть Кристоса?

– Ему надо было спрятаться, – простонала она, но здесь прятаться было негде.

– Присесть, – приказал нацист. – Встать. Прыжок.

Петрос за спиной Кристоса преувеличенно размахивал руками, выполняя все команды, словно пытался передать энергию своему брату. Кристос пока справлялся, но Наоми видела, как его худая грудь ходит ходуном, и почти чувствовала, как его легкое, пробитое итальянской пулей, чуть не рвется по швам.

– Пусть они прекратят! – всхлипнула она.

Но нацисты не прекращали.

Краем глаза Наоми увидела, как Хельмут шагнул вперед, нарушив строй.

– Nicht den, – сказал он. «Не этот».

Но никто его не слушал. Кристос продолжал делать приседания и прыжки; его хриплое дыхание разрывало Наоми сердце. Наконец его ноги подкосились, и он упал на землю.

– Aufstehen! – взревел комендант. «Подъем!»

Но Кристос не мог подняться. Петрос в отчаянии потянул его за руку.

– Спасайся сам, брат, – выдохнул Кристос. – И позаботься о Наоми за меня.

– Кристос! – в слезах закричала Наоми. – Кристос, я тебя люблю!

Он повернул голову, и она увидела, как Кристос улыбнулся, прежде чем, с отвращением фыркнув, комендант ослабил поводок своего пса. Будто в жуткой замедленной съемке Наоми смотрела, как играют у него мышцы, как овчарка не сводит глаз со своей добычи, а с острых клыков капает слюна.

Кристос поднял вверх руки, и Наоми снова выкрикнула его имя, но тут Льеке схватила ее в объятия и отвернула от площади. У Наоми перед глазами плыли черные пятна боли и красные – крови, в ушах отдавался яростный собачий лай.

Его оборвал одиночный выстрел. Наоми открыла глаза и увидела Хельмута с пистолетом в руках, мертвого Кристоса у его ног и собаку, ощерившую пасть.

– Он его застрелил! – ахнула она.

– Он его спас, – тихонько поправила Льеке.

Наоми понимала, что это правда. Кристос умер быстро и без мучений. Овчарка не разорвала его зубами. Но все равно он был мертв. Руки, которые так недавно обнимали ее, разметались по плитам Платия Элефтериас; губы, которые ее целовали, были покрыты кровью, а глаза, которые ловили ее взгляд и обещали прекрасное будущее, закрылись навек.

– Ублюдки! – взвыла она.

Но Агата опять зажала ей рот и быстро потащила прочь. В оккупированных Салониках даже скорбь была непозволительной роскошью.

Глава 4. 13 июля 1942 года. Льеке

Наоми так тряслась, что Льеке испугалась, как бы ее сестра не свалилась в наскоро вырытую могилу вслед за Кристосом, и протянула руку, чтобы ее удержать. Наоми с изумлением глянула на нее, а потом, благодарная, прислонилась к Льеке. Ее личико в форме сердечка было бледным, а глаза – красными от слез. Льеке невыносимо было видеть свою задорную кузину настолько убитой.

Она не одна была такой, потому что, пока их небольшая процессия проходила по еврейскому кладбищу в центре города, им попалось немало других женщин в черном, оплакивавших родных и любимых. После той ужасной субботы, которую в городе окрестили «Черной», на кладбище прибыло новых могил, и каменотесы трудились от зари до темна, выбивая имена погибших на памятниках.

– Мне очень жаль, – сказал Петрос. – Я должен был его защитить.

– Никто не смог бы защитить его от этих