Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Ее сердце упало. Тоби был прав. Если завтра она пойдет в логово врага, то может как улучшить ситуацию, так и сделать ее гораздо, гораздо хуже.

На следующий день Льеке стояла перед штаб-квартирой гестапо на модной улице Ольга Василис, дрожа всем телом. Штаб-квартира находилась в ста метрах от их дома, в красивом особняке из красного и белого мрамора с остроконечной крышей и элегантными балюстрадами. Казалось, он предназначался лишь для того, чтобы очаровательные дамы распивали в нем коктейли в своих лучших нарядах, но сейчас все ставни там были закрыты, снаружи стояла вооруженная охрана, и роскошное здание так и излучало угрозу.

Ходили слухи, что кабинеты нацистов находятся наверху, а в подвале – тюрьма, чтобы никто не слышал криков оттуда. Не то чтобы нацистов беспокоило, не прознает ли кто про их жестокие методы, нет – скорее всего, узников запирали в подвале, просто чтобы они чувствовали себя еще более беспомощными. При мысли о том, что ее любимые родители сейчас во власти этих людей с ледяными глазами, в груди Льеке вспыхнула ярость, породив нечто вроде отчаянного мужества, и она решительно устремилась вперед.

– Halt! – Охранники преградили ей дорогу, подняв винтовки. – Wer bist du? – «Кто ты?»

– Ich bin Lieke Demetriou, – ответила она. – Tochter von Nikolaus und Sigrid Demetriou.

Двое солдат поморгали, удивленные ее отличным немецким, и это придало Льеке храбрости.

– Ich würde sie gerne sehen. – попыталась она. «Я хотела бы их увидеть».

При этих словах оба мужчины разразились хохотом.

Она повыше задрала подбородок.

– Ist das ein Problem?

Охранники опять рассмеялись, но расступились в стороны и открыли дверь. Ноги у Льеке налились свинцом. Какой идиот по доброй воле придет в штаб-квартиру гестапо? Она глянула в дальний конец улицы, где Тоби дожидался ее, прячась за кустом олеандра, и едва не бросилась бегом к нему. Но их родители были здесь, и ей следовало проявить отвагу.

– Danke schön, – сказала она и, сделав глубокий вдох, вступила внутрь.

Холл с высокими потолками был похож на церковь; свет пробивался сквозь ставни-жалюзи и полосами падал на элегантный интерьер. Женщина-блондинка сидела за рабочим столом, по обеим сторонам от нее лежали стопки папок, как в приемной у дантиста или адвоката. Льеке откашлялась и повторила свою просьбу.

– Ты пришла спросить про родителей? – изумленная, уточнила женщина.

– Да. Их арестовали несправедливо, и я уверена, что смогу все прояснить.

Женщина высоко подняла выщипанные в ниточку брови.

Льеке поспешно продолжала:

– Кроме того, у моей матери воспаление уха, и ей требуется принимать лекарства, поэтому мне нужно позволение передать ей его.

Она сунула руку в сумочку, но внезапно полетела на землю. Ее голова больно ударилась о плитки пола, а сумочка отлетела в сторону, растеряв все содержимое: ручку и блокнот, которые Льеке предусмотрительно захватила, чтобы делать записи, небольшую фляжку с водой, носовой платок, флакончик маминых таблеток и бриллиантовые сережки, которые она думала использовать для подкупа. Они сверкнули в полосе света, и охранники, оглянувшись на шум, подскочили осмотреть ее сокровища и саму Льеке, распростертую на полу.

Первый схватил фляжку с водой, свинтил крышечку и с подозрением понюхал жидкость.

– Пей! – приказал он.

Льеке послушно сделала глоток.

– До конца.

Она допила воду, хотя у нее сжималось горло и трудно было глотать, так что большая часть пролилась на ее лучшее воскресное платье.

– Хорошо, – рявкнул он, когда она закончила. – А теперь собирай свое барахло.

Льеке быстро сгребла с пола свои вещи, включая мамины сережки, под пристальными взглядами по крайней мере десяти вооруженных солдат. Никто ничего не говорил, и она уже начала коситься на двери, но те оказались закрыты. В холле носилось эхо; откуда-то с лестницы раздался стон.

Льеке представила, как ее мать избивает какой-то громила, или как пытают ее отца, или как старенького Тобиаса пинают ногами. Мальчишки в школе шепотом делились слухами насчет мучений жертв гестапо. Она отказывалась слушать их жуткие россказни, но теперь они будто волной накатились на нее, и Льеке пришлось ухватиться за колонну, чтобы снова не упасть.

Ты сможешь, Льеке, – напомнила она себе. Не было смысла приходить сюда, просто чтобы стоять в холле, едва не теряя сознание. Она подумала о Сигрид и выпрямилась, стараясь излучать ту же, что и у матери, уверенность.

– Ну так? – сказала она преувеличенно громко на немецком. – С кем я могу поговорить насчет моих родителей?

На втором этаже распахнулась дверь, и через балюстраду перегнулся мужчина. Его тонкие губы изогнулись в зловещей ухмылке, как у лиса, нацелившегося на откормленную курицу.

– Как насчет меня? – ухмыльнулся он.

Заманчивым его предложение не казалось, но все вокруг поразевали рты, и Льеке осталось лишь согласиться и поблагодарить. Блондинка вскочила из-за стола и сопроводила Льеке вверх по лестнице к его кабинету, на двери которого красовалась золотистая табличка Оберфюрер Браун. Льеке вся дрожала и рада была опуститься на изящный стул, который он ей указал.

– Так ты пришла спросить о родителях? – уточнил оберфюрер Браун, с любопытством глядя на нее.

– Да.

– И ты не боишься?

– А для этого есть причина?

Он снова ухмыльнулся.

– Нет, если ты не сделала ничего плохого.

– Не сделала, и мои родители тоже.

– Это уж нам решать.

– Но… – Она остановила себя; недальновидно было бы ставить под сомнение достоверность «признаний», делавшихся в застенках гестапо. Голова у нее кружилась, и Льеке отчаянно жалела, что пришла, но путь у нее оставался лишь один – вперед.

– Я просто хотела узнать, нельзя ли передать моей маме лекарство. У нее воспаление уха, и ей нужно закончить лечение, чтобы выздороветь.

– От воспаления уха? – сухо хохотнул Браун.

Льеке почувствовала, как на глазах выступают слезы при одной только мысли, что ее маму могут бить, но она не позволила этим слезам пролиться. Не показывай своей слабости, – всегда советовала тетя Агата, хотя это, конечно, куда проще, когда ты дерзкая взрослая полячка в собственном ресторане, а не перепуганная юная девушка австрийско-греческого происхождения в лисьем логове.

– Да.

– Понятно. Ты знаешь, что твои родители подозреваются в укрывательстве предателя?

– Что?! – ахнула она, но тут же закрыла рот. – То есть… я понимаю… но на каких основаниях?

– На тех основаниях, что он проживал в вашем доме. В твоем доме.

– Хельмут?

Он прищурился:

– Вы с предателем были на ты?

– Нет! Я… нет. Я отказывалась разговаривать с солдатом Байером все эти месяцы.

– Очень предусмотрительно, юная леди. Он обвиняется в сотрудничестве с врагом и препятствовании правосудию.

Льеке вспомнила площадь Элефтериас: пес уже готовился наброситься на Кристоса, когда Хельмут вышел из строя, поднял пистолет и застрелил Кристоса, избавив его от мучительной смерти. Это и было «препятствование правосудию»? Неужели прославленный рейх арестовывает людей за простое сострадание? И ее семью тоже?

Она ощутила, как в груди разгорается огненный шар гнева, раскаляясь до белизны. Ей хотелось затопать ногами и заявить этому холодному человеку, насколько