Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Через несколько минут они вчетвером уже сидели за обедом, как взрослые. Томи с бешеной скоростью поглощал свой пирог. Мальчик быстро рос и нуждался в питании, так что Наоми отдала ему половину своего куска.

Вторая зима нацистской оккупации выдалась трудной, но не такой, как первая. Благотворительные организации по всему миру старались поддерживать население страны, и из далекой Канады приходили корабли с зерном. Наоми даже сходила в библиотеку больше узнать об их загадочных благодетелях и выяснила, что Канада – это страна, находящаяся на карте повыше Соединенных Штатов Америки. На фермах там выращивали отличный скот, на полях золотилась пшеница, а деревья давали сладкий сироп. «Сироп?» – вслух переспросила Наоми, и пожилой мужчина, читавший газеты, с неодобрением покосился в ее сторону (там же все равно печатали одну нацистскую чушь, поэтому какая разница?), но, судя по всему, это была правда. Канада обладала невиданными природными богатствами и, что еще важней, не была оккупирована. Наоми она показалась раем.

Покончив со своим (и с недоеденным Наоми) куском пирога, Тоби начал расспрашивать Петроса о работах, и они в мгновение ока опять оказались в оккупированной Греции.

– Они обращались с нами как с грязью, – хмуро рассказывал Петрос. – Даже хуже! Нам приходилось работать по двенадцать часов в день, под палящим солнцем, на самых трудных участках. Если кто-то падал, его хлестали кнутом, как будто это поможет быстрее построить их чертову железную дорогу. Или вообще расстреливали, а потом заставляли нас тащить трупы в наши жалкие хибары и хоронить, прежде чем разрешали лечь спать на голом земляном полу.

Наоми не отводила от него глаз. Она ни за что бы не поверила в его слова, не будь у него на руках ссадин и мозолей, а еще этого жестокого выражения в глазах. А у нее самой – кошмарных воспоминаний о том, как нацист хотел натравить пса на беднягу Кристоса.

– Они – само зло, – сказала она.

– Так и есть. Они не видят в нас людей, Наоми. Не считают евреев человеческими существами. Они хотят истребить нас с лица земли. – Он яростно ударил по столу ладонью. – Они давали нам в день по миске супа, да и тот, по сути, был просто водой. По ночам я мечтал о том восхитительном бульоне, который мама сварила из украденных тобой овощей.

Он накрыл ее руку своей, и Наоми почувствовала, что краснеет. До чего странно!

– И бараньей ноги, которую принесла Льеке, – торопливо добавила она.

– Хельмут принес, – поправила Льеке. – Он был нашим другом.

Петрос печально кивнул.

– Он помог Кристосу, когда… когда… – Слова застряли у него в горле.

У Наоми навернулись слезы.

– Помог, – согласилась Льеке хмуро. – И его за это арестовали. Я слышала, его послали на русский фронт, беднягу, так что теперь он, наверное, мертв. Мои родители в тюрьме, подозреваются в укрывательстве предателя.

– Мне очень жаль, Льеке, – ответил Петрос. – Еврейский совет обсуждает выкуп за наших людей, так что, возможно, твоих родителей тоже отпустят. Хотя плата такая высокая, что я не представляю, как мы ее внесем.

– Нашим кладбищем, – горько заметила Наоми.

Объявление опубликовали позавчера: нацисты забирают большое еврейское кладбище в центре города в оплату за «освобождение евреев». У них было не больше часа, чтобы попасть туда, прежде чем на кладбище подогнали технику, которая начала снимать с могил надгробия, чтобы затем использовать как строительный материал, словно это были просто камни, а не памятники любви и скорби.

– Мы не успели на могилу Кристоса, – призналась она, ощущая новый прилив боли и гнева. Я вас ненавижу! – раз за разом кричала Наоми людям, осквернявшим могилы, но те то ли не слышали, то ли им было все равно.

Петрос покачал головой.

– Теперь они лишают нас наших покойных! – Он вскочил на ноги, перевернул свой стул и стал пинать его ногами.

Остальные замерли в ужасе; прошло не меньше минуты, пока Петрос успокоился, выпустив пар.

– Простите. Но это же ужасно! Невыносимо, невозможно. Мы не имеем права с этим мириться. Так нельзя!

Он оглядел сидящих за столом, с усилием приходя в себя.

– Я ухожу в горы.

– К андартам? – восторженно воскликнул Тоби. – А мне можно пойти?

– Конечно. Тебе нужно пойти. Нам всем.

– Пока мама и папа в тюрьме? – возразила Льеке.

– Они будут рады, что вы в безопасности. И присоединятся к вам, когда выйдут на свободу.

Льеке встала, глядя Петросу в глаза.

– Они не «выйдут на свободу», если мы их бросим, Петрос. Они и недели не протянут без припасов, которые мы им относим каждое воскресенье.

Петрос сел на стул.

– Понимаю. Да. Это тяжело. Наоми? – Он устремил на нее свой огненный взгляд. – Ты можешь пойти. Коммунисты заняли огромные территории, где люди живут свободно, как греки, а не германские рабы. Они поддерживают евреев, зовут нас приходить. Не как нацистские ублюдки, мечтающие стереть наш народ с лица земли.

Наоми сглотнула. Искушение было велико. Она знала, что ее мать тоже думает об этом. Она слышала, как родители спорят поздно по вечерам, когда пьяные нацисты наконец убираются из ресторана».

«Мы в безопасности, – уговаривал жену Исаак. – Пока мы кормим немцев, они нас терпят».

«И тебе этого достаточно? – возмущалась Агата в ответ. – Чтобы тебя терпели?»

«Конечно нет, но ты же слышала новости – настоящие, а не то дерьмо, что печатают в «Неа Европи», – русские теснят их по всем фронтам. Союзники заняли Северную Африку, и ходят слухи, что в следующем году они могут высадиться в Греции. Или, может, в Италии. В любом случае нам надо продержаться лишь несколько месяцев, а это гораздо легче сделать под нашей собственной крышей, нежели в нехоженых краях среди диких животных – да еще и коммунистов, которые, давай смотреть правде в глаза, стремятся поработить нас не меньше, чем нацисты».

«Но не убить», – сухо отвечала Агата. И все повторялось снова.

– Я не могу уйти, – сказала Льеке, схватившись за спинку стула, чтобы тверже стоять на ногах. – Мы прожили здесь всю нашу жизнь. Уходить слишком тяжело.

– Вскоре станет еще тяжелее, – мрачно заметил Петрос. – Надо уходить, пока еще можно.

Льеке покачала головой, и Наоми встала на ее сторону.

– Спасибо, Петрос. Мы будем рады, если ты сбежишь, и, возможно, когда семья Льеке выйдет из тюрьмы, мы присоединимся к тебе.

– Не ждите слишком долго, – бросил он, а потом, наклонившись к Наоми, неожиданно ласково и мягко поцеловал ее в лоб. – Прошу, Наоми, не тяни с побегом.

Он встал и вышел за двери. Шагая на длинных ногах, Петрос скрылся в темноте, на пути к свободе.

Был ли он прав? Наоми подозревала, что да, но у нее не хватало мужества последовать за ним, и в поисках поддержки она повернулась к кузине.

– Союзники подходят, – шепнула Льеке ей на ухо. – Сорок второй был ужасным годом, но следующий будет лучше. Мы