Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

он сейчас несправедлив. Но она уже не была ребенком. Она стала взрослой, и на ней лежала ответственность, поэтому действовать следовало осторожно. Она ничего не могла сделать для Хельмута, но, возможно, еще успевала помочь собственной семье.

– Мне жаль это слышать. Нас попросили принять его у себя, так как он сын одного из партнеров отца по бизнесу, но нас с ним ничего не связывало, кроме обычной вежливости хозяев к гостю. Собственно, я бы охарактеризовала наши отношения как очень прохладные.

Браун наклонился к ней через стол.

– Прохладные? Вы отлично говорите по-немецки, фройляйн.

– Мы всегда говорили на немецком у нас дома. Моя мама австрийка, дед тоже. Мы все большие почитатели немецкого народа и делали все возможное в поддержку вашего эффективного правления здесь, в Салониках.

Эти слова царапали ей горло, словно колючая проволока. Она представила себе, как Наоми картинно скривилась бы, услышав их, и это неожиданно ее успокоило. Льеке посмотрела на офицера гестапо огромными невинными глазами.

– Я понял. – Он встал из-за стола. – Что же, спасибо за ваши показания, фройляйн Деметриу. Вы были очень… прямодушны.

Льеке тоже вскочила и сделала легкий книксен.

– А вы очень добры.

– Добр! – Он опять холодно ухмыльнулся. – Меня редко называют добрым, фройляйн. Благодарю вас. Можете оставить таблетки на столе в приемной. Если наш врач одобрит их, я прослежу, чтобы ваша мать их получила.

– Спасибо вам. – Он уже открывал перед ней дверь; Льеке едва не упала, в спешке торопясь выбраться из кабинета. – Большое вам спасибо.

– Насчет ваших родителей вас уведомят в свое время.

Оказавшись в относительной безопасности на внутренней галерее, она собрала последние остатки мужества.

– Они не сделали ничего плохого.

– Тогда им нечего опасаться. Хорошего дня.

С этими словами он вернулся к себе, а Льеке сбежала по ступенькам, выставила флакон с мамиными таблетками секретарше на стол и поспешила к выходу. На дверях стояли охранники, и ей стало страшно, что в последний момент они ее схватят и затолкают в подвал, но вместо этого они щелкнули каблуками и распахнули перед ней створки. Яркое греческое солнце хлынуло в холл, а Льеке выскочила на крыльцо и помчалась по тротуару.

– Льеке! – Тоби выглянул из-за олеандра и схватил ее в объятия. – О, Льеке, тебя так долго не было! Я уж думал, я и тебя потерял.

– Никогда, – решительно сказала она. Теперь, когда все было позади, Льеке преисполнилась уверенности. Вот бы рассказать Наоми и Петросу, как здорово она держалась, – те сразу перестали бы считать ее слабой.

Но, уходя по улице с Тоби за руку, она еще несколько раз оглядывалась на большой особняк. Ей казалось, что до нее доносятся из подвала приглушенные стоны, а перед глазами так и стоял злорадный оберфюрер, этот лис, и в голове крутились его слова: Вас уведомят в свое время.

Была ли решимость в оккупированных Салониках хорошей идеей, или она только что подписала родителям смертный приговор?

Глава 5. Декабрь 1942 года. Наоми

Наоми посмотрела на дом двоюродной сестры в конце променада. Она всегда завидовала Льеке, жившей на нарядной вилле на берегу, но в последние дни та выглядела пустой и заброшенной. Каждый раз, когда Наоми приходила повидаться с кузенами и приносила еду, которую Агата им выделяла из своих скудных запасов, то не могла дождаться возвращения к себе, в тесноту и шум.

– Неважно, насколько красива твоя паутина, – мудро заметила Агата как-то раз, – главное, насколько она прочная.

Ее мать обожала пауков, считая их самыми храбрыми и недооцененными из всех животных. Как неустанно они плетут свою сеть!

– Они упорные, – говорила мама Наоми. – Если паутина, которую они старательно сплели, рвется, они просто начинают сначала.

– Это тяжелая работа, – возражала Наоми, и мать щипала ее за ухо:

– Жизнь вообще тяжелая работа, дочь!

Наоми всегда считала, что это довольно мрачное мировоззрение, но в последнее время начала понимать, что ее мама имела в виду. Хотя, честно говоря, паутина Льеке держалась неплохо с учетом обстоятельств.

Дядя Николаус, тетя Сигрид и дедушка Тобиас до сих пор были в тюрьме, но из ужасного подвала гестапо их перевели в лагерь за городом. Льеке и Тоби разрешили навещать их каждое воскресенье и приносить еду, одеяла и одежду, какие удавалось отыскать. Наоми несколько раз ходила с ними, но ей невыносимо было видеть своих некогда жизнерадостных дядю и тетю такими подавленными, и она понятия не имела, как ее кузены с этим справляются.

С Белой Башни слева от себя она услышала команды на немецком: это сменялся караул – и встряхнулась от раздумий. Спанакопита у нее в корзинке остывала. Прибавив шагу, она подошла к дверям дома Льеке, но за несколько шагов услышала, как ее зовут по имени, и, оглянувшись, увидела худого привлекательного юношу, бежавшего к ней. На секунду ей показалось, что это Кристос восстал из мертвых, и Наоми едва не уронила корзинку, но, когда юноша добежал до нее, поняла, кто это.

– Петрос! Боже, Петрос, ты вернулся!

– Вернулся. – Он насмешливо поклонился, но движение было скованным. Его руки и ноги шевелились с трудом, ладони были натруженными и мозолистыми, а глаза, и раньше жесткие, стали похожи на камень на заострившемся лице.

– Как я рада тебя видеть! – Наоми поставила корзинку и крепко его обняла.

Он неловко постоял в ее объятиях, а потом вдруг обхватил с такой силой, что Наоми показалось, воздух покинул ее легкие. В следующий миг Петрос отстранился, и Наоми оглядела его с головы до ног.

– Работы были тяжелые?

– Ты даже не представляешь.

– Заходи в дом, расскажешь нам. – Она указала на двери Льеке.

Он отпрянул:

– Я не уверен, Наоми. Одежда вся грязная, и манеры я позабыл.

Наоми схватила его за руку.

– Не имеет значения! Никто больше не заботится о подобных вещах. Родители Льеке в тюрьме, и они с Тоби живут одни. Они очень изменились. Льеке даже ходила в гестапо спросить про мать и отца.

– В гестапо? Льеке? Это же безумие!

– Говорю тебе, она изменилась. Идем! – Петрос все еще колебался, но Наоми приподняла полотенце, накрывавшее корзину. – У меня спанакопита…

У него загорелись глаза, и на секунду Наоми увидела его прежнего – каким он был, когда они воровали у нацистов овощи. Крепко взяв Петроса за руку, она решительно подвела его к крыльцу и постучалась к Льеке.

Двоюродная сестра открыла им в фартуке поверх хорошенького платья и платочке на волосах. При виде Петроса она разинула рот, а он изумился ее домашнему одеянию. Наоми поторопила их обоих входить, чтобы скорее убраться с улицы, и тут выбежал Тоби. Голодными глазами он уставился на корзинку.

– Ты принесла еды?

– Пирог со шпинатом.

– Божественно!

Наоми подумалось, что раньше ее младший кузен с негодованием отвернулся бы от столь простецкого угощения; теперь же он поспешил накрыть на стол, отработанными движениями выставляя тарелки, приборы и стаканы с водой.