Чайный дворец - Элизабет Херман

– Лене, нам нужно быть заодно.

Очередная волна швырнула Вернера на кровать. Лене отодвинулась.

– Если мы хотим поддерживать эту легенду, то ты должна выглядеть как жена пастора. Тебе нельзя все время быть в одном и том же платье.

Она снова кивнула.

– И как ты собираешься… – Начать этот разговор оказалось невероятно трудно, и Лене захотелось вернуть время назад. – Как ты представляешь себе это… здесь, в этой каюте, как мы вдвоем… – промямлила она.

Вернер провел рукой по волосам. В тесной, душной каюте возникло настойчивое, тянущее желание. Что-то такое Лене почувствовала еще в первую их встречу, но боялась дать имя своему чувству. Они с Вернером уже пересекли одну черту. Дальше заходить нельзя.

Вернер неловко почесал подбородок, возможно, не осознавая, какое воздействие оказывает на Лене его близость.

– Как мы проведем здесь следующие месяцы, назвавшись мужем и женой? – Он огляделся. – Наверное, с помощью большого количества рома, чтобы заснуть побыстрее, – последовал тихий смех. – Ты удивишься, но можно привыкнуть спать рядом как брат и сестра.

«А как было у вас с Софи?» – чуть не сорвалось у Лене с языка. Она уже видела будущее, в котором спиртное становится ее постоянным спутником.

– Тебе не нужно меня бояться, – продолжил Вернер. – Но я могу узнать, найдется ли у матросов свободный гамак, если тебе так будет спокойнее. Что думаешь?

Лене промолчала. Ее пугала необходимость принимать такое решение.

– Тебе так будет проще, да, – вздохнув, сказал Вернер, натягивая на себя одеяло. – Но это вызовет разговоры. Поэтому будет лучше, если мы оба останемся в каюте.

К ее удивлению, через несколько минут Вернер снова заснул.

Море немного успокоилось, и Лене, положив голову ему на грудь, попыталась расслабиться. Быть может, ей и правда понадобится ром. Постепенно начало казаться, что это место – ее единственное убежище. Она прислушивалась к завыванию ветра и стуку сердца Вернера и не могла решить, что из этого вызывает у нее большее беспокойство.

* * *

Поколебавшись, она взяла несколько вещей из гардероба Софи. Все они ни разу не носились и явно были сшиты специально для путешествия. С этим совесть Лене готова была смириться.

Ни мистер Амрит, ни мистер Хаббард не проявляли особого интереса к окружающим, офицеры держались от пассажиров на расстоянии, обсуждая свои морские дела. Матросов Лене почти не видела. Никто не обращал внимания на то, что супруги Бреннике не проявляют друг к другу особой нежности. Впрочем, наверное, иного от миссионеров и не ждут?

К тому времени, как они, наконец, вышли из Ла-Манша, шторм успокоился. Лене стояла на палубе, когда к ней присоединился Вернер, держа в руках сборник стихов Августа фон Платена из корабельной библиотеки. Время от времени он читал ей вслух, что часто вызывало у обоих приступы смеха.

Ночью у Бузенто слышно у Козенцы песня раздается,

Звук той песни будит эхо меж брегами и от вод пустынных глухо отдается[39].

После нескольких неудачных попыток Лене прочитать эти строки Вернер решил дать ей уроки чтения и письма.

– Только не Платен! – простонала она.

– О странствий сладостных мечта, / Тобой живу я день и ночь! – торжественно продекламировал Вернер.

Лене схватила книгу и сделала вид, что собирается выбросить ее за борт.

– Отдай!

Он потянулся за книгой, но Лене быстро спрятала ее за спину и отскочила. Конечно, она не заметила лежащие на палубе канаты. Однако упасть не успела, так как ее подхватил Вернер.

– Отдай. – Его глаза блестели, словно отвечая на вызов.

Лене протянула книгу. Они оказались так близко, что между ними не нашлось бы места даже для самого короткого стихотворения Платена. Блеск в глазах пастора усилился, и Лене показалось, что она ощущает биение его сердца. Их руки сомкнулись на переплете, и она осознала, как сильно жаждет его прикосновения каждый раз, когда они оказываются рядом.

– Спасибо, – вымолвил Вернер с хрипотцой.

Потом он вернулся к борту корабля. Лене выпуталась из канатов и подошла к нему. Он не обернулся, его взгляд был устремлен куда-то вдаль. Лене украдкой взглянула на его профиль. Вернер выглядел напряженным, мышцы на лице подрагивали.

– Все это создал Бог, – тихо произнес он. – Каждая волна, каждое дуновение ветра – это Его творение.

Лене кивнула. Слова должны были принести облегчение, но вместо этого только усилили тяжесть на душе.

Этой ночью сон для нее стал настоящей пыткой. Разве женщина может испытывать подобные чувства? Разве должна испытывать жгучее желание сродни невыносимому голоду? Что, это тоже часть Божьего замысла? Или искушение дьявола? Ее рука так и тянулась коснуться обнаженной груди Вернера, которая равномерно поднималась и опускалась во сне. Лене знала почти каждую деталь его тела: длинные, крепкие ноги, больше похожие на ноги бегуна, чем священника, узкие бедра… Она запретила себе думать дальше. Ведь этот мужчина принадлежал другой – она всего лишь взяла его взаймы.

Лене со стоном перевернулась на другой бок и, видимо, тем самым разбудила Вернера. Через несколько мгновений до нее долетел шепот:

– Не получается заснуть?

Она застыла от испуга. Мог ли он услышать ее мысли? Догадывается ли о том, какие мучения терзают ее душу… и тело?

Лене прочистила горло и выдавила:

– Да.

Вернер положил руку ей на талию. Простой, почти невинный жест, вызванный стесненными условиями, но это оказалось испытанием.

– Ты когда-нибудь… – начал было Вернер, но замолчал.

Сердце Лене билось так сильно, что этого нельзя было не заметить. Ладонь Вернера покоилась у нее на животе, как будто там ей было самое место.

– Нет, – прошептала она едва слышно.

Вернер немного изменил положение, и Лене ощутила теплое дыхание на шее. Казалось, ее кожу одновременно обдало и холодом, и жаром. Она прикусила губу, чтобы не выдать своих чувств.

Вернер убрал волосы с ее лица, скользнул рукой вдоль шеи и остановился на плече. Ей показалось, будто его пальцы оставляют за собой огненный след.

– Спи.

С этими словами он отвернулся, и вскоре послышалось его тихое посапывание.

Погода, однако, ухудшалась с каждым днем. Мистер Амрит перестал появляться на палубе, и вскоре мистер Хаббард последовал его примеру. Кок подавал кислое мясо и утром, и днем, и вечером. Единственное разнообразие заключалось в соусе: утром он был белым и густым, вечером – коричневым.

– Мы идем галсами, – сказал капитан, коренастый валлиец с румяными щеками. Он ненадолго заходил в кают-компанию к пассажирам, чтобы отметиться. Звали его Джон Бикон, и каждый раз он бросал свою мокрую куртку перед Лене на стол. После третьего