Чайный дворец - Элизабет Херман

– Я буду нежен.

Лене выскользнула из объятий и, склонившись над Вернером, попыталась разглядеть в полумраке его лицо. То ли вино делало ее такой смелой, то ли обеспокоенный взгляд Вернера выдавал, что он… не так уверен в себе, как хочет казаться… Она пальцами проследила линию его скул и подбородка. Интересно, когда она научилась быть такой нежной?..

– Просто будь собой, – прошептала она и поцеловала его.

Было нелегко скрывать события прошлой ночи. Мистер Амрит, чья каюта находилась рядом, избегал встречаться с ней взглядом. А мистер Хаббард тихо заметил, что Лене перепутала сахар с солью и едва ли может поддержать простую беседу: что с вами, милочка? Вернер за завтраком выглядел собранным, как всегда, а Лене казалось, что ее переживания видят все.

Каждую свободную минуту, а скорее каждую секунду, ее мысли ускользали к воспоминаниям, которые вновь и вновь вставали перед глазами. Их переплетенные тела, тот момент, когда он запрокинул голову и простонал. Ее изумление, когда он, еще не оправившись от усталости, продолжал изучать ее тело и…

– Вам нехорошо, миссис Бреннике? – обеспокоенно спросил стюард, подходя с чайником, когда Лене едва сдержала стон, держа чашку в руках.

– Все в порядке, – поспешно ответила она.

Капитан как раз говорил о своей надежде поймать пассатные ветры. Один из матросов гарпунировал дельфина… Кто-то в Лас-Пальмасе украл ящик сгущенного молока… Лене слушала, механически отвечая: «Да» и «О», но в тот же момент ее мысли вновь возвращались к ночи с Вернером.

Когда она подумала, что эта ночь наконец-то успокоит ее терзающуюся душу, она быстро осознала свою ошибку. Тоска не исчезла, а стала еще сильней. На рассвете она отмыла маленькое пятно крови, но в ее сердце случившееся оставило более глубокий след. Ее преследовало чувство вины. Ее как будто разрывало на части: одна часть – Лене Воскамп, та, которая ясно видела невозможность общего будущего с Вернером, другая – София Бреннике, жена миссионера, мечтающая о том, как будет строить вместе с супругом больницу в далеком Сингапуре и воспитывать многочисленных детей.

Слово «дети» каждый раз вызывало у нее жар и холод в груди. Она понимала, что ночь с Вернером могла иметь последствия. Пока он совершал обход палубы, она спустилась в каюту и достала монету Пу И, спрятанную под кроватью вместе с серебряными талерами Анны. Ее тайна. Ее клятва. Ее предназначение. Сжав в руке металлический кругляшок, она вновь ощутила себя Лене Воскамп. У нее была цель: купить чай в Кантоне и вернуться. Возможно, первая поездка не принесет большого успеха. Но можно заработать достаточно, чтобы отправиться снова. В этот раз с настоящими документами и билетом на ее имя.

Когда монета вновь исчезла в мешочке, а тени ночи стали обволакивать корабль, она снова была Софи. Женщиной, чье тело муж все глубже и глубже изучал, раскрывая перед ней неизведанные тайны.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила она его в третью подряд ночь, когда сон и не думал приходить.

Вернер, пылающий отнюдь не только из-за нарастающей жары по мере их приближения к экватору, с озорной улыбкой нырнул под простыню.

– Я же говорил тебе, что у меня были и другие женщины.

– Но чтобы так? – Она с шутливым ужасом потянула на себя простыню, прикрываясь. – Ты же священник. Разве об этом говорится в Библии?

Он пожал плечами. Их тела источали запах страсти, и, когда его губы коснулись ее, они были влажными.

– «Шея твоя – как башня Давидова, груди твои – как два олененка, пасущиеся среди роз. Пусть тебя всегда насыщает ее любовь, и упивайся ее ласками. Ибо через ее любовь ты будешь в постоянном упоении».

– Это действительно написано в Библии?

– Ну, есть разные переводы, – сказал Вернер, протянув руку к бокалу с пуншем. Вино и пиво на борту не подавали, только ром, который требовал меньше места. – Об этом можно прочитать в Песни песней Соломона. «Чресла твои – как чаша, всегда полная. Бедра твои – как два кольца…» – продекламировал он.

Измученный жаждой, Вернер пил так жадно, что пунш стекал с его подбородка, капая на грудь. Теперь лицо его заросло бородкой, волосы ниспадали на плечи, а прежняя бледность затворника сменилась живым загаром. Когда он наклонился к ней, его поцелуй был пропитан вкусом пунша и запретного наслаждения. Казалось, они вместе распахнули дверь и ступили на порог, который им не следовало переступать.

Позже, когда первые проблески рассвета проникли в каюту через маленький иллюминатор, она спросила:

– Ты все еще молишься?

Молитвы оставались единственным, что напоминало ему о его предназначении.

– Каждый день. Каждый час. Каждую секунду, – ответил Вернер, нежно поднося ее руку к своим губам. – Я молюсь о том, чтобы это путешествие никогда не заканчивалось.

– Но рано или поздно оно закончится. – Она осторожно отстранилась. – Мы прибудем в Сингапур, а что потом?

Нахмурившись, Вернер с досадой откинулся на кровать.

– Потом мы будем в Сингапуре.

– И? – Ее голос стал чуть менее уверенным, в нем словно появилась крохотная, едва уловимая трещинка.

– Мы построим больницу и обратим язычников. Через несколько лет я смогу перевестись, – сказал Вернер, приподнимаясь на локте. Его мышцы, ежедневно тренируемые на палубе подтягиваниями и отжиманиями, четко выделялись под загорелой кожей. Каждый раз, когда она спрашивала, что привело его к изучению Библии, он отвечал уклончиво.

– Потом мы можем поехать в Британскую Бирму, Батавию или даже Китай.

– А как же Софи?

Свет за окном усиливался, и раздражение Вернера стало заметнее.

– Давай решим после прибытия?

– Мы не сможем ничего решить, если то, что мы делаем, приведет к последствиям.

Вернер положил руку Лене на живот. Тепло его ладони будто стремилось защитить ее от всех тревог, что мучили сердце.

– Тогда это будет воля Божья.

Софи бы смирилась с таким ответом, но не Лене. Что-то в глубине ее сознания протестовало, хотя она не могла точно сказать, что именно. Безоговорочная уверенность и спокойствие Вернера лишь усиливали ее тревогу.

– Прости, но я не смогу поехать в Китай с ребенком.

Вернер резко убрал руку.

– Ты все еще не отказалась от этой затеи? Ты моя жена. Ты не можешь просто так уйти.

Лене натянула на себя одеяло, не от холода – ночь была такой же душной, как все остальные, – а чтобы прикрыть свое тело, которое теперь казалось ей постыдным.

– Я не твоя жена, – произнесла она почти шепотом.

Они с Вернером слишком долго избегали этой темы, но теперь она встала между ними, как нежеланный гость, которого нужно либо впустить,