Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Иногда я просто пишу; что знаю, что помню, потому что люблю писать красивое.

— Не вижу ничего красивого в том, чтобы людей запекли в пироге.

— Пожалуйста, сядь, сказала она. Но когда потушила сигарету, он быстро раздавил свою и потянулся к ней раньше, чем она успела что-то, кроме как вскинуть локоть перед глазами. Он взял ее за плечи и поворачивал, пока ее лицо не распростерлось перед ним открытым. Ее глаза были больше, чем он мог себе представить, губы дрожали от страха, он поцеловал ее, навалившись всем весом. Затем, словно карманник, который обращает все внимание человека на руку, сталкиваясь с ней, тогда как у самого пальцы скользят за бумажником, Отто одной рукой отвлек ее платье, прикрывающее грудь, тогда как вторая деликатно искала, ниже, пока не остановилась неловко в тепле и тьме.

— Но твоя рука? прошептала она.

— Какая рука? Она показала на перевязь, спавшую. — Это ничего, сказал он, покраснев. — Это ничего. На тонком лице Эсме было выражение охваченного ужасом маленького зверька, прежде не пуганного, никогда прежде не знавшего объятий и принуждения, а теперь вдруг угодившего в силок; но лицо не просило пощады, теперь никаких остановок, только нападение, пока не свершатся все ужасы до единого. Потом она спрятала лицо. — Отто, царапается.

— Что?

— Это, она показала на его усы, раскрывшись, и снова они завалились на кресло. Что-то хрустнуло. Эсме потянулась к своему плечу, смущенная этим вторжением реальности. Затем беспечно, словно девочка с тайной игрой — или с укрытием, которую она показывает лишь одному (или с той же непосредственностью — одному за раз), — она повела его обратно к длинному креслу.

— Эстер… прошептал Отто и зарылся в нее глубже, вжался головой в ее плечо, впиваясь солгавшими устами в шею. — Эсме…

Словно в китайском фехтовании, где условленными позициями устраняют вериги времени, прошло время.

— Это песня из «Тоски», сказала она, просыпаясь в темноте.

— Что?

— Песня, у которой ты спрашивал название.

— Песня? Тогда это тебе приснилось.

— Значит, приснилось, сказала она — Это был сон? Он почувствовал ее ноги у своих, очень холодные. И прижал ее сильнее, улыбаясь. — Мне снилось… сказал он. — А теперь ты не чувствуешь?

— Что?

— Лаванду. Не чувствуешь лаванду? Мгновение тишины, и она сказала: — Что тебе снилось?

— Мне снилось… Мне снился ужасный сон. Я был в кино с женщиной, которую очень хорошо знал, и я притворялся слепым, закатил глаза под веки. Потом правда ослеп и шел с палочкой с задвигающимся концом. На моих глазах была повязка, она царапалась и саднила, но я вроде не огорчался. И женщина со мной угрожала, если я попытаюсь сбежать. Потом появилась другая женщина, с очень полной грудью, в каком-то тесном корсете. Мы пошли в парк, и там был кто-то еще. Кто? Не могу вспомнить. Но женщина вела меня по длинной улице, и мы пришли в кинотеатр. Тут я понял, что сам себя ослепил. А потом палочка сломалась пополам, и я остался один. Женщина оставила меня одного. Просто ужасно.

— Мне снился один человек.

— Кто?

— Ты его не знаешь, ответила она. Потом сказала себе: — Он был в зеркале, заперт в нем.

— Теперь я вспомнил, кого видел в парке, сказал Отто.

— Кого?

— Я знал его раньше, ты его не знаешь, сказал он и увидел того бледного худого человека, стоящего в парке в красноречивом молчании, наблюдая без узнавания, как приближается Отто, слепой, с палочкой с ее исчезающим концом. — Друг, раньше я… забавно, что я по нему скучаю.

— Но почему ты не скучаешь по мне! воскликнула она сдавленным голосом. — Я же здесь… Во тьме он почувствовал ее содрогание, провел по ее лбу пальцем.

Эсме положила голову ему под подбородок. Он обнял ее с улыбкой. И в темноте вдруг осознал, что Эсме ее не видит, и расслабился, чувствуя, каких усилий требовала улыбка.

Она поправила на себе одежду, встала и включила свет. — Хватит на меня смотреть, сказала она.

— У тебя красивое тело, сказал он.

— Неправда.

— Правда, такое худое, почти мальчишеское. Ты не работаешь моделью?

— Иногда, призналась Эсме.

— Для модных журналов? Она замялась, отвернулась в поисках ремня. — Да, для них, сказала она, и Отто не стал требовать большего, занявшись своей перевязью, которая ослабла и обнажила здоровое, хоть и бледное предплечье. — Мне нравится мое тело, потому что мне легко мыться, сказала Эсме и ушла в общую ванную.

Его волосы растрепались; в поисках зеркала он нашел только аптечный шкафчик с темной абстракцией на обычном месте зеркала.

— Нравится картина? спросила она, подойдя сзади.

— У тебя нет зеркала?

— А ты не видишь? Ни одного, сказала она.

— Но почему?

— Зеркала подчиняют людей. Говорят лицу, как расти.

— Ну же Эсме, что ты. Зеркала придуманы, чтобы в них смотреться.

— Придуманы, чтобы в них смотреться? повторила она. — Они — зло, сказала она, теперь вспоминая свой сон. — Чтобы в них запираться, и они — зло. Если бы ты только знал, что знают они. Там, где он работает, висят злые зеркала, и они работают вместе с ним, потому что это зеркала со страшными воспоминаниями, и они знают, знают, и рассказывают ему страшные вещи и потом запирают его в себе… Она тараторила с истерической скоростью.

— Эсме, обнял он ее. — Ну же расслабься Эсме, и она обхватила его руками, привлекла к себе, словно чтобы никогда не отпускать.

— А в ванной есть зеркало? спросил он, когда отпустила.

— Да, шепнула она.

Он попытался снова взять ее за талию, но она извернулась. — Пусти. Я тороплюсь, сказала она.

— Куда?

— Надо кое с кем встретиться.

— С кем?

— Ты его не знаешь, сказала она, вдруг оправившись — и так, словно играла с ним в его игру, как с ребенком.

В общей ванной он нащупал в кармане кошелек, потом наткнулся на свое отражение в зеркале: искривленное, искаженное, словно принадлежало незнакомцу, потому что за прошедший час он так тщательно исследовал ее лицо, что позабыл свое собственное, позабыл все лица, кроме Эсме, теперь ее лицо стало самим образом, самим определением лица.

Он потянул полотенце из рулона на стене, чтобы стереть пятно на щеке, и рулон развернулся с великим скрином — и одним маленьким отважным пассажиром, тараканом, выплывшим, словно Палинур, кормчий Энеи, когда тот заснул за рулем и упал за борт, чтобы его убили на берегу дикари.

VII

И как Иисус Христос из дома Давидова принял человеческую природу для освобождения и спасения